Барбара Картленд - Разбитое сердце

Потолок парил где-то высоко над белыми стенами, почти полностью увешанными разного рода оружием: ружьями, пиками, щитами и кинжалами, которые, как я узнала впоследствии, делились на две категории: дирк и скинду.

Я все еще оглядывалась по сторонам, но Питер уже повел меня вперед, и в дальнем конце зала у огромного камина я увидела человека, сидевшего в кресле с высокой спинкой. Мы сделали еще несколько шагов вперед, и я увидела своего деда.

Это был великолепно сохранившийся старец, не могу найти для него более подходящего слова. Несмотря на то что возраст его приближался к восьмидесяти годам, держался он столь же прямо — если не прямее, чем я, — и высоко нес голову. Волосы его поседели, однако брови над глубоко посаженными, на удивление пронзительными глазами оставались черными.

Он также был одет в килт; возле его ног расположились два черных ретривера, которые при нашем приближении сели и зарычали. Он что-то сказал им низким своим голосом, и псы улеглись обратно, с подозрением поглядывая на нас.

Неторопливо, с неописуемым достоинством, он поднялся на ноги и протянул руку Питеру.

— Вы получили мою телеграмму, сэр? — спросил Питер.

— Я ждал вас, — ответил мой дед. — Приветствую.

Потом он повернулся ко мне. И, не знаю почему, под его внимательным взором колени мои обратились в вязкую массу, а сердце забилось часто-часто. Но Питер оставался невозмутимым.

— Разрешите вам представить, сэр, мою будущую жену и вашу внучку, Памелу Макдональд.

— Памелу Макдональд, — неспешно повторил дед.

— Мы приехали просить вашей помощи, — продолжил Питер. После чего вкратце, без подробностей, рассказал обо всем, что произошло после моего прибытия в Англию.

На мой взгляд, он очень точно подбирал слова. Он рассказал о моей привязанности к дяде Эдварду и о том, насколько решительно я стремилась найти его убийц, после чего перешел к описанию событий вчерашнего вечера.

Все это время старик смотрел на него, но иногда переводил взгляд и на меня. Наконец Питер окончил свой рассказ.

— Если вы нам поможете, сэр, — проговорил он, — мы будем чрезвычайно вам благодарны.

Без единого слова дед отвернулся от нас и по лежавшему перед камином ковру подошел к длинному красному шнуру звонка, свисавшему со стены. Через несколько минут дверь отворилась, и в ней возник также одетый в килт слуга.

— Пригласите сюда священника!

Слуга исчез, а лэрд поманил нас за собой. Неспешным шагом он направился в дальний конец зала, к стене, увешанной портретами мужчин и женщин.

Он остановился перед одной из них, a когда мы подошли поближе, повернулся ко мне и положил руку на мое плечо. Следуя его указанию, мы посмотрели наверх.

На картине была изображена женщина в платье восемнадцатого столетия, однако я сразу заметила сходство. Мы с ней были очень похожи. У женщины на портрете были и волосы, и глаза того же цвета, что и мои, тот же овал лица, что у меня — ну то есть у меня, как у нее.

— Удивительно! — воскликнул Питер.

— Она из рода Макфилланов, — строгим голосом промолвил дед, и я поняла, что он имеет в виду именно меня, а не изображенную на картине женщину.

Я вдруг ощутила, как потяжелела его рука, лежавшая на моем плече, и почему-то в этот самый миг существенная доля моей задиристости и решительности оставила меня. Все, что я собиралась сказать деду, вылетело из моей головы.

Может, это и кажется забавным, но я всерьез полагаю, что это сработал зов столетий, зов родной для меня крови.

Мы неторопливо вернулись к камину, но теперь я знала, что дед принял меня, признал во мне свою плоть и кровь. Мы вспоминали дядю Эдварда, когда дверь открылась и в зал вошел священник. Впоследствии я узнала, что его дом находился недалеко от замка. Он тоже был старик; невысокий, с весело поблескивавшими глазами на добродушном лице капеллан сразу понравился мне.

Оказалось, что и он хорошо знаком с Питером, и, едва обменявшись рукопожатиями, они сразу же заговорили о рыбной ловле и охоте.

Я уже думала, что они никогда не доберутся до причины нашего визита и не поймут, как важно не терять времени напрасно.

Наконец дед потребовал, чтобы Питер перешел к делу. Изложив суть дела, Питер добавил, что надеется вернуться с необходимой лицензией завтра утром.

— Я знаю, что неподалеку отсюда есть аэродром, — сказал Питер.

— На землях поместья, — уточнил священник.

— Отлично. Я сейчас же отправлюсь туда и переговорю с дежурным офицером. Надеюсь, сумею договориться, чтобы меня переправили на юг. Это одно из немногих преимуществ, которое дает мой статус члена парламента.

Питер повернулся к моему деду:

— Полагаю, сэр, что вы позаботитесь о Памеле до моего возвращения.

— Мы приглядим за ней, — ответил дед.

Питер обменялся рукопожатиями с ним и пожал руку мне.

— Спасибо, — сказала я. — До свидания, Питер, и удачи.

— Я провожу вас, — сказал священник, — а потом вернусь и поговорю с вами, мисс Памела.

Питер ушел, а я вдруг ощутила желание вернуть его и попросить взять меня с собой. Мне было страшно остаться здесь одной, без его поддержки и, если угодно, без защиты.

Я ощущала себя такой уязвимой в этом замке в обществе деда. Я словно превращалась в мелкое и незначительное создание в его присутствии, и я впервые осознала, почему родные всегда так боялись его, а еще я поняла, какая колоссальная отвага потребовалась моей матери, чтобы покинуть дом, а точнее, просто сбежать.

Замок был пропитан атмосферой власти и значительности. Казалось, что это минувшие века оставили память о себе, слившуюся в единое целое с переживаниями живших здесь раньше людей. Даже царивший здесь теперь покой был полон необъяснимого величия. Я чувствовала себя незначительной и ничтожной — капелькой воды в большой реке.

Когда Питер ушел, я спросила деда:

— Можно мне еще раз посмотреть портреты?

Кивнув, он опустился в кресло, а я направилась в дальний конец зала.

Удивительно было видеть узнаваемые фамильные черты на таком множестве лиц, однако лица всех Макфилланов мужского и женского пола, от начала рода и до наших дней, обнаруживали несомненное семейное сходство. Рассмотрев портреты, я подошла к витрине с миниатюрами, и в этих лицах угадывались похожие черты; в женских портретах я словно узнавала себя — тот же овал, линия носа, разлет бровей, даже манера зачесывать назад со лба волосы.

Должно быть, процесс узнавания оказался куда более волнующим для меня, чем для большинства коренных британцев, живших на родине в своих домах, где жива память о предках — картины, книги, мебель и прочие вещи, собранные ушедшими поколениями.

Однако моя мать приехала в Канаду с пустыми руками, а мой отец, не старший среди наследников, немногое получил от своих родителей, которым, собственно, и нечего было ему завещать.