Мирей Кальмель - Леди-пират

Эмма де Мортфонтен завела разговор об Аугсбургской лиге — союзе нескольких европейских государств, который своими военными действиями против Франции разорял Европу с мая 1689 года.

Мери, думая лишь о себе, оставалась равнодушной ко всему этому. Она была всегда достаточно хитра и изворотлива, чтобы избегать вербовщиков, шнырявших по улицам городов и сел в поисках, кого бы забрить в рекруты. Однако ей было известно достаточно, чтобы иметь возможность рассуждать на эту тему с хозяйкой и ее знакомыми; главным было разделять привязанность Эммы к Якову II, свергнутому с престола английскому королю, который вынужден был бежать во Францию и прятаться там у кузена, Людовика XIV, в предоставленном ему и его двору поместье Сен-Жермен-ан-Лэ.

Но мадам де Мортфонтен настаивала на том, что Мери Оливеру следует проявлять куда больший интерес к событиям.

— Политика — то, что обостряет мужской ум, дает мужчинам способность мыслить и действовать, развивает у них воображение. Именно коррупция, подкуп, взяточничество рисуют нам картину мира! Этим нельзя пренебрегать, Мери Оливер! Я не знаю в нашем веке никого, кто не мечтал бы о власти, славе, величии… Понять все это, принять и пройти закалку в этой школе — верное и единственное средство выживания. Кем бы ты ни был от рождения.

— Но есть же люди по-настоящему человечные и бескорыстные! — возразила Мери.

А Эмма расхохоталась:

— Есть, конечно! Дураки и сумасшедшие! Ну, и разве вы найдете хоть одного из них на самом верху? Что такое эта война, как вы полагаете? Точно то же самое, что и все случившиеся до нее, да и все, что за нею последуют. Конфликт политических и экономических интересов, только и всего! Франция решила отстоять свои права на некую территорию? Что ж, Империя объединяется со Швецией и несколькими немецкими правителями в коалицию. В то время как этот изменник, Вильгельм Оранский, дрожит при мысли о союзе Франции с его предшественником, Испания присоединяется к коалиции? Франция объявляет ей войну, давая тем самым предлог Англии свести собственные счеты. А мы, Мери Оливер, оказываемся втянутыми в этот конфликт исключительно для того, чтобы помешать Якову II вернуться. Не только в связи с тем, что он католик, а его «наследник» протестант, но и в связи с тем, что на кон поставлено целое королевство. Со всем, что в нем есть и что имеет отношение к власти, привилегиям и богатству.

— Если так, тогда почему же вы не поддерживаете Вильгельма Оранского?

— Почему? Да просто потому, что мои интересы лежат в другой области. Вот и всё! Я не имею ни малейшего намерения становиться английской королевой, и я ставлю свой талант на службу вовсе не Добру и Справедливости, а только Выгоде!

— Это как же? — спросила Мери, которую все больше занимала эта совсем еще молодая женщина, умеющая тем не менее так лихо управлять собственной судьбой.

Однако Эмма де Мортфонтен приложила к губам тонкий пальчик и встала.

— А вот это секрет, милейший мой секретарь! Может быть, я вам его и открою… Но не раньше, чем вы откроете мне своих. А сейчас, раз уж любить некого, пора отправляться спать.

Она обогнула стол и, не обратив внимания на протянутую руку Аманды, слегка пошатываясь, побрела к лестнице. Да… Хозяйка не зря предупредила недавно: стоит ей малость перебрать — душа ее затуманивается. Ум же, конечно, остается ясным и светлым, во всяком случае, достаточно ясным и светлым для того, чтобы помнить главное и вести Мери Оливера по пути, ею для него проложенному.

Неделю спустя Эмма де Мортфонтен сильно удивила Мери, подарив парадный костюм, который был ей очень к лицу… и заказан у лучшего в городе портного! Ничего не скажешь, приятный сюрприз!

— Сегодня вечером вы идете со мной в театр, дружок! — сказала хозяйка. — Дают «Тита Андроника» Шекспира.

Мери почувствовала, как в ней поднимается волна недоверия. Пусть остаточек этой волны, но и так не легче…

— Я был бы счастлив, — ответила она, — но, может быть, все-таки не совсем уместно, чтобы я находился в театре рядом с вами?

— Почему это? — изумилась Эмма. — Вас никто не знает. А надо будет — представлю, как это делаю обычно. Не выдумывайте, Мери Оливер, мы идем — я приказываю!

Что оставалось? Только повиноваться…

Мери быстро схватила наряд и взбежала по лестнице к себе, чтобы переодеться. Одеваясь, думала о том, как любила ходить в театр Сесили. И снова развеселилась. Сегодня вечером, когда она, Мери, будет наслаждаться представлением, вместе с ней порадуется и живущая в ней частичка мамочкиной души. Служба у Эммы была хорошим отвлекающим средством, Мери забывала о своем горе, но это не мешало ей то и дело вспоминать Сесили, и тогда на нее накатывал дикий страх перед Тобиасом, дикий и иррациональный. Наверное, в страх перевоплотилась теперь ее ненависть к дядюшке. Мери старалась побыстрее прогнать этот ужас, думать только о смехе, о ласках матери — это скрашивало разлуку с ней. Как бы ей хотелось разделить с мамочкой счастливую жизнь, которую наконец подарила ей судьба!

Вечер преподнес Мери немало сюрпризов. Эмма долго беседовала с каким-то полковником Титусом, обольщая его как только могла. И Мери подумала, что надо будет — из чистого любопытства — поинтересоваться, зачем бы это, потому как сильно сомневалась, что ее хозяйка решила добавить полковника к списку своих любовников: уж слишком омерзительная внешность у этого господина! Урод каких мало!

Спектакль прошел с успехом, Мери, следя за действом, взволновалась куда больше, чем могла бы предположить, и одна из первых кинулась аплодировать, как ненормальная. Все ладони отбила. У стола с закусками, освещенного цветными бумажными фонариками, собралась вся знать, продемонстрировав новичку неслыханную роскошь касты, к которой ни Мери, ни Мери Оливер не принадлежали… Мери чувствовала себя здесь чужой, хотя ей на удивление легко удалось раствориться в этой светской толпе.

На обратном пути Эмма рассказала ей, что полковник Титус был одним из шпионов короля Якова II во Франции. У нее имелись веские основания думать, что этот урод ведет двойную игру, и ей не терпелось проверить свою догадку.

— Зачем? — спросила Мери. — Разве это не опасно?

Хозяйка снова усмехнулась:

— Боже мой, дорогой вы мой Мери Оливер, разве что-то на свете возбуждает сильнее, чем запретное и опасное?

Мери ужасно захотелось сказать «любовь» — так ведь утверждала Сесили, но она воздержалась от того, чтобы подкинуть Эмме аргумент, который та могла обратить против нее же самой.

Джордж, садовник, исполнявший заодно обязанности кучера, высадил их у подъезда. Сам он отправился на конный двор: поставить на место экипаж и отвести лошадей в конюшню. Эмма, продолжая комментировать какую-то реплику из трагедии, толкнула дверь, обернулась к Мери, чтобы закончить фразу и… едва она ступила в прихожую, нога ее наткнулась на препятствие, она пошатнулась. Мери поддержала хозяйку, чтобы та не упала, а мадам де Мортфонтен, увидев, на что наткнулась, вскрикнула от удивления.