Шелли Такер - Объятия незнакомца

Но она не помнила их.

Слезы навернулись ей на глаза. Она судорожно вдохнула.

– Это мои вещи? Правда, мои?

– Правда, – подтвердил он. – Все до единой. Ты похудела, пока была в этой проклятой лечебнице, так что платья, наверное, будут сидеть немного свободно. Хотя на ряды никогда особенно не пленяли тебя. Ты всегда говорила, что увлечение нарядами – удел пустышек.

– Я так говорила?

– Да, именно так. Но иногда ты все же разрешала мне купить что-нибудь красивое для тебя. – Он выдвинул левый верхний ящик и порылся в нем. – Вот. Это я подарил тебе на свадьбу.

Он протянул ей пару гребней, усыпанных драгоценными камнями. Те самые, которые украшали ее волосы на портрете. Она вертела их в руках и не видела их; слезы застилали ей глаза, и только блеск сапфиров и бриллиантов, искрящийся и бесконечно чужой, тревожил ее взор.

Макс продолжал рыться в ящике.

– А это? Взгляни. Уж это ты должна помнить. – Он вытащил перстень. Большой, превосходно ограненный темно-красный рубин вспыхнул на свету. Он взял ее правую руку и надел ей его на палец. Перстень был ей в самый раз. – Этот перстень принадлежал твоей бабушке. Мать подарила его тебе на восемнадцатилетие. Ты так дорожила им, что очень редко надевала его и хранила в отдельной шкатулке.. Ох, милая, я как-то не подумал спросить, ты знаешь, что значит «мать»?

Не отрываясь, она смотрела на перстень. Ее нижняя губа задрожала.

– Да.

Макс, неловко замолчав, отвернулся и снова погрузился в содержимое ящика.

– Извини, Мари. Я не хотел сразу рассказывать тебе всего. Ты утомлена...

– Но я хочу знать все. Где она? Где моя мать? Тяжело вздохнув, он задвинул ящик и, не поворачиваясь к ней, сказал:

– Родных у тебя не осталось. Ты была единственным ребенком. Твой отец умер, когда ты была совсем маленькой, и до замужества ты жила с матерью. А она... – Он повернулся и посмотрел ей в лицо. – Она часто болела, и год назад умерла от пневмонии...

Гребни выпали у нее из рук, она отвернулась, не в силах сдерживать дольше слезы.

– Милая, прости меня! Прости! – хрипло выговорил он и захлопнул дверцу шкафа. – Я напрасно заговорил об этом сейчас. Я хотел повременить, подождать, пока ты оправишься..

– Нет, Макс, нет, ты не понимаешь! Она закрыла лицо руками.

– Но я заставил тебя страдать.

Она помотала головой. Боль, острая и обжигающая, заполнила ее сердце.

– Я плачу... не из-за матери. Самое ужасное, что ты говоришь мне о смерти моих родных, а я ничего при этом не чувствую.

Он подошел и, нежно взяв ее за плечи, повернул к себе.

– Мари, ты утомлена, тебе нужно поспать. Ты выспишься и будешь чувствовать себя...

– Не буду! Я уже никогда ничего не буду чувствовать. Только эту пустоту! – Она попыталась оттолкнуть его, – Как я могу что-то чувствовать? Я не могу горевать о тех, кого не помню! Не могу оплакивать их, потому что не знаю их. Не знаю! Как будто их не существовало вовсе! Как будто и не существовала прежде!

Макс не отпускал ее.

– Ты уже оплакала свою мать, когда она умерла. И ты существуешь. Вот ты. Со мной.

– Но тебя я тоже не помню. Когда я была... в лечебнице, я тешила себя надеждой, что увижу знакомых мне людей, знакомые вещи, и все вспомню. И вот я увидела. И что? Я по-прежнему... – Она смолкла, подыскивая нужные слова, но они пришли сами, одно за другим, вырвавшись наружу вместе с рыданиями. – Потерянная и одинокая.

Он притянул ее к себе и обнял.

– Ты не одинока, – сказал он твердо.

Она больше не отталкивала его. От его рук исходил покой и сила, и она плакала, спрятав лицо у него на груди.

– А вдруг доктор окажется прав? – пробормотала она. – Он сказал, что память ко мне не вернется. Вдруг я навсегда останусь такой?

– Что за доктор? – встревоженно спросил Макс, приподняв ей голову и заглядывая в лицо. – Какой еще доктор? Когда он сказал тебе такое?

– Когда я очнулась.

Темные глаза, смотревшие на нее, светились пониманием и сочувствием, они заглядывали в самую душу, и страхи, терзавшие ее, выплеснулись наружу.

– Он приходил осматривать меня. Я слышала, как он разговаривал с сестрами. Он сказал, что я «редкий случай», что на его памяти был только один похожий случай, и тот человек с-сошел с ума и... умер, – с ужасом прошептала она. – Макс... п-пожалуйста.., помоги мне. Я не хочу умирать.

Глаза его, как зеркало, отразили ту боль, что была в ее взгляде, она видела это даже сквозь едкую пелену слез. Он как будто понимал всю глубину захлестнувшего ее отчаяния, как будто знал, что это такое.

Словно не в силах терпеть такую муку, он прикрыл глаза и снова привлек ее к себе.

– Ты не сойдешь с ума и не умрешь, – просто сказал он. – Обещаю тебе, Мари.

В его словах была решимость. Она почувствовала ее так же отчетливо, как чувствовала выпуклые мускулы его рук и ровное биение его сердца. Она закрыла глаза, закинула руки ему на плечи и прижалась к нему, находя в его уверенности и силе свое спасение. Он гладил ее волосы, плечи, а она поливала слезами его черную рубаху.

Она все еще жалобно всхлипывала, однако ужас, порожденный той неведомой пустотой, грозившей навсегда поглотить ее, постепенно отступал. Быть может, рядом с этим незнакомцем, что держит ее так крепко и так добр к ней и который к тому же утверждает, что он ей муж, найдет она в себе силы выбраться из бездны беспамятства? Было что-то мягкое и покойное в том, как он гладил ее по спине, и Мари, спрятав лицо у него на груди, затихла.

А затихнув, очень скоро поняла, что поглаживания его стали другими.

Они теперь не успокаивали. Плавное, ритмичное скольжение его ладони по ее спине вызвало вдруг какое-то напряжение в самом низу живота. И в тот же миг, едва только она почувствовала это, как ощутила вдруг и его мускулистую грудь, и упругий живот, и крепкие ноги... Бедра, вжимавшиеся в ее живот, и еще что-то... очень твердое... Всего несколько мгновений назад этого не было... Видимо, и он почувствовал это, поскольку его рука вдруг остановилась.

Оба замерли. Всего на мгновение, но оно показалось ей вечностью.

Она подняла голову, понимая, что нужно отстраниться, но ее остановил огонь, пылавший в его глазах. А еще тихо произнесенное: – Нет.

Она была не вполне уверена, как ей следует понять его, и хотела было спросить, однако только успела открыть рот, как его накрыли губы Макса.

Горячие.

Сладкие.

Удивительные.

Она подняла руки, думая оттолкнуть его, но опять же не была уверена, сможет ли она сделать это, да и желает ли она этого. Мысли перепутались, в голове проносились лишь какие-то обрывки их. Жар, исходивший от его губ, разлился по ее телу. Она не знала что и думать, не понимая, откуда взялась эта дрожь, что охватила ее, – то ли из ее удивления, то ли из страха...

Дрожь весьма напоминала ту, что пробегала по ее членам всякий раз при его прикосновении, но сейчас она чувствовала ее внутри себя. Его руки скользнули по ее спине, одна обхватила ее за талию, другая поднялась вверх и легла на затылок, поддерживая ей голову. Его губы целовали ее, его пальцы гладили сзади ее шею, жесткая щетина терла ей подбородок. Она жалобно застонала. Он тоже застонал, оторвал от нее губы, и она уже было решила, что все закончилось.