Крис Кеннеди - Жена завоевателя

И все же здесь, в седле, она отвлекала его.

А прежде никто и ничто не могло заставить его свернуть с избранного пути.

Внезапно до его сознания дошел смысл ее слов:

— …и я не могла ни о чем думать, когда увидела людей Марка. Я поняла только одно — что обречена.

Он посмотрел сверху вниз на ее темную взлохмаченную голову.

— Не похоже, мистрис, что вы потеряли всякую надежду, если судить по тому, как вы стояли одна посреди дороги и приказывали им следовать своим путем.

— Я была разгневана, — пояснила она. — Тут все смешалось — и бравада, и гнев. Но я уже знала, что погибла. Была в этом более чем уверена. И тут появились вы и спасли меня.

— Гвиневра, будет лучше, если вы не станете считать меня спасителем. — Он уставился на кончики ушей Нуара и старался дышать ровно и размеренно.

Внезапно давление ее тела изменилось, и это вынудило его опустить глаза. Она склонилась вперед и обхватила ладонями лоб. Он заставил Нуара остановиться.

— У вас болит голова?

— Только когда я делаю вдох, — прошептала она.

Он перекинул ногу через круп лошади и спрыгнул, потом принялся копаться в одной из седельных сумок.

И темное пространство под опущенной головой Гвин вдруг заполнилось острым ароматом, когда он поднес фляжку к ее лицу.

— Да хранят меня все святые, рыцарь, — пожаловалась она, поднимая голову. — Ради Бога, что это?

Он поднял брови.

— Это лекарство, и будет правильнее называть его именно так, а не так, как называют другие.

Бросив на него подозрительный взгляд искоса, она снова пошевелилась:

— Пахнет так, что у моей собаки начался бы кашель.

Он рассмеялся:

— Вы неподражаемы.

— Никто еще этого не говорил.

— Пейте.

Бросив на своего лекаря взгляд, полный сомнения, она запрокинула голову и начала пить. Жидкость обожгла ей горло, проложив огненную дорожку до самого желудка, будто струя пламени.

Гриффин следил за ней: она покачнулась, волосы взметнулись, и она закашлялась, почти соскользнув с седла. Но его руки подхватили ее и сомкнулись вокруг бедер. Пальцы Гриффина коснулись нежной округлости ягодиц, и его охватило непреодолимое желание. Он смотрел на ее лицо, пока она вытирала мокрый подбородок, удивленная и задыхающаяся, потом выпустил ее.

Ее шея едва заметно выгнулась назад, глаза были широко раскрыты. Дыхание стало неровным. Он чувствовал его на своей щеке и подбородке. Оно вызывало желание. Грудь под корсажем соблазнительно вздымалась. Он медленно перевел дух и убрал руку.

Гвин была растрепанной и забрызганной грязью, но с телом богини. И она была самым забавным и удивительным существом женского пола в его жизни.

Он снова посадил ее в седло, на этот раз стараясь не обращать внимания на округлость ее бедер под своими ладонями, потом сел на лошадь позади нее.

— Так как вы себя чувствуете? — спросил он скорее из желания отвлечься от созерцания ее соблазнительного тела, чем из любопытства. — У вас есть особая причина ехать в аббатство?

Она рассмеялась:

— Просто это… был выход. Способ выбраться из города… оказаться подальше от Марка…

Голос ее замер.

— Всего лишь удалиться от него? — спросил он тем же тихим, рокочущим, успокаивающим голосом.

— Да, — ответила Гвин так же тихо, и ее прекрасные зеленые глаза, полные крупных непролитых слез, медленно обратились к нему.

Подняв руку, он расстегнул пряжку, удерживавшую его плащ, и окутал ее плечи тяжелой шерстяной тканью, прикрыв ею заляпанное грязью и разорванное платье, начинавшее искушать его видом того, что скрывалось под ним, а это было для него крайне нежелательно.

Господи! Он уже теперь был на грани того, чтобы потерять себя, а это невозможно.

«Помни о своей миссии», — мрачно посоветовал он себе. И не только ради Генриха фиц Эмпресса. Его миссия носила и личный характер, и речь шла о выношенной, кипящей на медленном огне мести, к свершению которой он готовился семнадцать лет: ему предстояло захватить дом и разорить семью де л’Ами.

Они стояли на краю небольшой прогалины, к которой подступал густой темный лес с остроконечными деревьями и маленькими зверьками, сновавшими в подлеске. Посреди прогалины стояло пять или шесть приземистых, плетенных из прутьев и оштукатуренных хижин. А перед хижинами, расположенными неровным полукругом, был разложен огромный костер, в котором ревело и бушевало пламя.

Гвин испустила вздох облегчения, потом попыталась вглядеться в костер повнимательнее. В нем было слишком много дров и торфа. В ее сознании всплыло неясное воспоминание. Она посмотрела на Язычника.

— Ради чего такой костер?

— Ради кануна Дня всех святых. Это ночь, когда открывается дверь в наш мир из мира иного, единственная ночь в году, сулящая проход оттуда, где царит волшебство и обитают духи.

В темноте его серые глаза казались непроницаемыми.

— Здесь тепло, сухо и безопасно, — напомнил он.

— Если вы так говорите…

— Если вы будете вести себя достойно.

Ее брови сошлись над переносицей.

— Достойно?

— Не болтайте слишком много. Сумеете?

Она склонила голову к плечу.

— Конечно.

— Хорошо. А завтра поедем в ваше аббатство.

— Вы поедете?

Он спрыгнул с Нуара, когда распахнулась дверь самой большой хижины. Широкий сноп желтого света расплескался по глинистой почве.

В дверном проеме появились две фигуры, одна позади другой. Это были крупные широкоплечие мужчины, которые, как ей показалось, держали в руках оружие с тупыми лезвиями. Держали наготове.

Язычник произнес несколько слов на гортанном саксонском языке, и этого оказалось достаточно. Мужчины опустили оружие и подошли, приветствуя их жестами. Гвин ничего не поняла из беседы, но, похоже, Язычника это ничуть не обеспокоило.

Она продолжала держаться за мохнатую теплую холку Нуара, похлопывая его по шее, прислушиваясь к непонятному бормотанию мужчин и наблюдая за Язычником. Он стоял непоколебимо спокойно, и лицо его казалось грубее из-за отросшей за сутки щетины. Одну ногу он поставил на бревно. Его черные кожаные сапоги доходили до икр, и в них тускло отражался свет костра. Одна его рука, защищенная броней кольчуги, покоилась на согнутом колене. Он кивнул и рассмеялся в ответ на обращенные к нему слова мужчин.

Гвин почувствовала, что тоже улыбается, и внутри у нее что-то оборвалось, когда он обернулся к ней и окинул темным непроницаемым взглядом. Потом что-то сказал мужчинам и двинулся уверенными большими шагами.

Они вместе вошли в теплую хижину. В центре небольшого пространства стояли и сидели восемь или более человек. В хижине было тесно, но уютно, Над очагом в центре хижины висел черный котел, а в нем что-то кипело и булькало. Справа за перегородкой в половину стены Гвин услышала, как в соломе ворочается корова.