Констанс Хевен - Ветер с моря

— Я не хочу забывать то, чему научилась, — с вызовом ответила девушка.

— А ты хотела бы узнать больше?

Он сам не понимал, что побудило его произнести эти слова, ведь, как многие настоящие ученые, он терпеть не мог учить, и те несколько занятий, которые он был вынужден как-то однажды провести, оставили у него ужасные впечатления. Но что-то в этой французской девушке тронуло его сердце.

Изабелла смотрела на него с сияющим лицом.

— О да, больше всего на свете.

Он нахмурился, вспомнив давнишнюю неприязнь.

— А сэр Джошуа позволит тебе брать у меня уроки?

— Не думаю, что моего дядю волнует, чем я занимаюсь, лишь бы это не стоило ему ни гроша, — откровенно сказала она и сделала паузу. — Но может быть вы…

— Нет, нет, нет, — поспешил он заверить. — Мне не нужно платы. Для меня это будет удовольствием.

— Тогда я могла бы спросить у миссис Бедфорд.

— Спроси и дай мне знать.

Вот так все и началось. В Хай-Уиллоуз об этом не было известно, хотя миссис Бедфорд иногда приходилось нелегко, и занятия Изабеллы стали их общей тайной радостью. Дважды в неделю она бежала через поля и проводила там час, а то и два, в обществе культурного образованного человека. Они занимались латынью и многими другими предметами. Викарий давал ей книги и подготовил ее ум для восприятия истории, поэзии и музыки. А его сестра, считавшая девушку слишком худенькой, кормила ее сытными пирогами с мясом, масляными лепешками и другой домашней стряпней.

Холланды жили в старом деревянном доме позади церкви. Дом находился в низине, и здесь всегда было сыро. Зимой, когда валил снег, они сидели в кухне, самой теплой комнате в доме, поставив ноги на каминную полку. Вокруг были разложены книги.

Клонился к закату день — день ее рождения. Проникавшее в открытую дверь и окно солнце безжалостно высвечивало жалкую мебель и облезлые стены. И все-таки Изабелле нравилось здесь. Дом напоминал ей запахи детства: старой кожи в отцовском кабинете, цветов в саду, мяты, растущей под окном. Только здесь Изабелла чувствовала себя как дома, чего не скажешь о Хай-Уиллоуз.

Сегодня она была менее внимательна, чем обычно. Раза два мистеру Холланду пришлось напоминать ей строки стихотворения, которое они читали.

— Извините, что-то сегодня я не могу сосредоточиться, — просительным тоном сказала Изабелла. Старик удивился. Девушка вела уединенную жизнь, ни с кем не встречалась, ей не позволяли даже участвовать в сельских праздниках. Неоднократно она рассказывала ему, что сэр Джошуа дал ясно понять — очень скоро ей придется уйти и самой зарабатывать себе на жизнь. — Я должна учиться и учиться, — продолжала она, — ведь если я смогу учить других, то буду иметь возможность содержать брата и себя.

Жалость переполняла викария: тяжелая жизнь у девушки, лишенной любви близких, которая в более счастливые времена могла бы стать украшением высшего общества.

Обычно в этот час викарий баловал себя чашкой чая, и очень часто Изабелла пила чай вместе с ним, но на этот раз она не осталась.

— Я должна торопиться. Я нужна дома.

— Как жаль, — сказала сестра викария, входя с наполненным подносом. — А я как раз испекла все, что ты любишь.

Изабелла нерешительно произнесла:

— А нельзя ли… не покажусь ли я нескромной, если попрошу у вас разрешения взять с собой один пирожок?

— Возьми сколько хочешь, моя дорогая, — воскликнула Харриет, подумав, что подтверждались ее худшие опасения: наверное, этот старый скряга, сэр Джошуа, держал их на голодном пайке, пока его собственная семья находилась в Лондоне. Она завернула в белую салфетку два пирога с мясом и несколько лепешек. — Возьми полакомиться.

— Спасибо, спасибо, тысячу раз спасибо, — сказала Изабелла и наклонилась, чтобы поцеловать Харриет. — Вы так добры ко мне. — Пока у нее нет возможности воспользоваться расположением к ней Гвенни и запасами кухни в Хай-Уиллоуз, это пригодится незнакомцу.

И она ушла легким шагом, с оживленным лицом, тая в себе какую-то радость. Шестидесятилетний мистер Холланд почувствовал зависть. Неужели она нашла кого-то моложе, чем он, с кем она будет смеяться, радоваться невинным удовольствиям? Старик надеялся, что этот человек не причинит зла девушке.

Он отвернулся от ворот, снова принялся за чай и увидел, что сестра пытается незаметно от него открыть нечто, напоминавшее бочонок с бренди. В их экономном хозяйстве бочонок бренди мог появиться только из одного источника, и викарий был глубоко потрясен своей догадкой.

— Что это у тебя, дорогая моя? — воскликнул он.

Харриет виновато взглянула на брата, но потом храбро вздернула подбородок. Ничего не поделаешь, придется отвечать:

— А на что это похоже, по-твоему? — не растерялась она.

— Харриет, ты прекрасно знаешь, как я отношусь к таким вещам. Разве не говорил я об этом сотни раз? Я не хочу иметь никаких дел с контрабандистами. Это противозаконно.

— Ладно, но тогда ты должен запретить им пользоваться разрушенной часовней, которую они приспособили под перевалочный склад для своих контрабандных товаров, — резко сказала Харриет.

— Харриет, ты сама не понимаешь, что говоришь. Это неправда. Я не верю.

— Конечно, это правда. С тех пор, как эту часть часовни пришлось закрыть для прихожан из-за того, что грозил обвалиться потолок, они использовали ее для разгрузки товара. И если бы ты не был слеп, как летучая мышь, и не сидел бы вечно, уткнувшись в книгу, а прошелся бы в этой части кладбища, то сам увидел бы отпечатки копыт пони и отличный новенький замок на боковой дверце часовни.

Викарий в ужасе посмотрел на сестру.

— И давно тебе это известно? — строго спросил он.

— Уже, наверное, больше года, — легкомысленно заявила она. — Окно моей спальни выходит на ту сторону. Однажды ночью я проснулась и услышала шорох, осторожные шаги. Я испугалась: вдруг это грабители? Встала и подошла к окну, вот все и увидела.

— Боже мой, а они тебя заметили?

— Не думаю. Они были слишком заняты, но вскоре после того случая я нашла в дровяном сарае бочонок с бренди.

— И сколько же раз с тех пор мы принимаем их дары? — с сарказмом спросил он.

— Точно не знаю, это случается не регулярно, — уклончиво ответила Харриет. — Не понимаю, что в этом такого? Ты так радуешься пуншу в холодные зимние вечера. И как нужен бывает глоток спиртного, когда случается, что у тебя садится голос. А как ты полагаешь, я могла бы все это добывать?

— Хорошо, если мы не можем позволить себе такие вещи, то следует обходиться без них. Это бесчестно. Я немедленно должен сообщить в таможенное управление.

— И послать больше десятка человек в тюрьму или на виселицу, а их жен и детей оставить умирать с голоду или отправить просить подаяние на паперти. И за что? За жалкие крохи налогов, которые теряет правительство? И это ты называешь христианским поступком? Предупреждаю тебя, Гильберт, если ты это сделаешь, меня тоже арестуют, потому что я скажу, что все происходило с моего ведома, а ты ничего не знал.