Александра Турлякова - Нуманция

Он дождался следующего раза, когда Лелий перебросил меч из левой ладони в правую, и пошёл на неожиданное сближение с правой стороны, еле уклонился от опасного удара под левое ребро, прошёл броском длину его меча, приблизившись настолько, что длинный меч стал бесполезен. Это был последний шанс, если он не получится сейчас, Марк проиграет, он не успеет уйти на безопасную дистанцию.

Лелий опешил от такого неожиданного напора, и этого мгновения Марку хватило на то, чтобы завести правую руку с мечом снизу вверх, как раз под кирасу в живот; лезвие меча скрипнуло по застёжкам птериг на поясе, вошло под кирасу на ладонь. Левой рукой Марк обхватил Лелия за шею, чтобы он не ушёл назад, не допустил, чтобы всё прошло втуне. Зашептал ему в лицо:

— Только дёрнись, я выпущу тебе кишки…

Лелий замер, опуская руку с мечом, вскинул подбородок, усмехнувшись:

— Ты и правда можешь это сделать?

— Легко…

Лелий промолчал. Марк заговорил первым:

— Признай, что проиграл, и я уберу меч, пока не порезал тебя… Мне тяжело сдерживать мою руку…

— Убирай… — выдохнул Лелий.

Марк отпустил его, дёрнул руку с мечом вниз, отступая назад, на конце меча была свежая кровь. Всё-таки он достал его. Лелий шагнул назад, прижимая левую руку к животу, упал на колено, упираясь в землю мечом. Домн бросился к нему, подхватил под плечо, но Лелий процедил сквозь зубы:

— Кирасу… помоги…

Дальше Марк не смотрел и не слушал, отвернулся, стёр тыльной стороной кисти пот с лица вверх, на лоб, на волосы, ставя их дыбом и без того сырые. Отлепил пальцы с рукояти меча, бросил его молодому Галену:

— Найди мне свежую лошадь, мою заберёте себе…

Подобрал с земли свой плащ, сброшенный перед поединком, накинул на плечи, пальцы дрожали и он долго не мог застегнуть медную застёжку. Собака поднялась навстречу, и он проходя погладил по мягким ушам. Рабыня не смотрела на него, глядела прямо перед собой в темноту, губы поджаты и щёки бледные.

— Вставай! — приказал коротко и она повиновалась. Марк ударил её по губам костяшками полусогнутых пальцев, вымещая в этот удар всё, что он не мог сказать сейчас словами. Рабыня опять упала на землю, на голое колено, зажала след удара на губах костяшкой большого пальца левой руки, глянула через неё тёмными глазами — языки пламени плескались в них, как в ночном озере.

— Вставай! — приказал снова. Рабыня поднялась, но следила за его руками, чтобы не пропустить ещё одного удара. Но Марк уже отвернулся — легионер подвёл осёдланную лошадь, подставил руки, помогая сесть. Марк качнулся на слабых ногах, он потерял чертовски много крови, а она до сих пор ещё течёт. Но это уже в лагере. Всё потом… Он поправил плащ, подкладывая его на левый бок, закрывая рану на рёбрах, прижимая ткань рукой, повод держал одной раненой же правой рукой. Голова кружилась, хотелось пить и спать…

— Двигай! — он дёрнул подбородком вперёд, в упор глядя сверху на стоящую рабыню, — Вперёд! Пошла!

Ацилия подчинилась, на ходу запахивая на себе плащ, чтобы скрыть голые ноги. Сразу же заболели стёртые пятки, и эта обратная дорога в лагерь… Будь всё проклято! Особенно этот человек…

Зачем? Зачем он тащит её обратно? Чтобы убить? Ведь он — это ей обещал? Убил бы прямо здесь… Тут… Я не хочу никуда идти! Я устала! Я не хочу…

Ацилия шла медленно, так, как могла после пройдённого расстояния, после пережитых нервов, нечеловеческого страха и боли. Сначала Лелий, теперь этот… И она не знала, что лучше — остаться ей у Лелия, где её ждало групповое изнасилование или вернуться с этим… где, возможно, её ждёт смерть… Слёзы отчаяния и безысходности потекли из глаз сами собой. Что? Что ей делать? Что же ей делать теперь?

Она плакала беззвучно, да даже, если бы и громко, навряд ли он услышал бы их — ехал, кивая носом, засыпая на ходу, и как лошадь его слушалась?

Но когда Ацилия, обессиленная, остановилась, он вскинул голову и процедил сквозь зубы:

— Пошла!

Она вздохнула и повиновалась.

Шли они долго, слышно было только, как стучат копыта лошади по дороге, да собака бежит следом. Ацилия шла из последних сил, не желая казаться слабой, сдаваться, но собственное тело подвело её. Несколько раз она споткнулась, шла нетвёрдо, хромала, а потом ослабела настолько, что упала на голые колени и замерла, опустив голову. Слёзы охватили её, и ей было всё равно на разорванную тунику, на открытые ноги.

— Ну и что? — спросил он сверху, — Вставай!

— Я не могу… я не могу больше идти…

— Почему? Ты же как-то пришла сюда!

Ацилия вскинула голову, подняв заплаканное лицо:

— Потому что я устала!.. Потому что у меня больше нет сил… У меня всё болит… Я больше не могу! Я натёрла ноги… Мне больно идти…

— И что? — он был поразительно спокоен.

— Лучше убейте меня тут, зачем обратно?.. Какая разница…

— Убить? — он удивился, склонился к ней с коня, уставился в лицо.

— Ну вы же обещали, что убьёте меня… — она стёрла со щёк холодные слёзы.

— Не-ет, — протянул он, выпрямляясь в седле, — Я обещал, что отдам тебя своим солдатам, именно это я сделаю, когда мы вернёмся.

Ацилия задохнулась, качнувшись вперёд:

— Вы… вы не посмеете…

— Ещё как! Ты изрядно надоела мне со своими выходками, мне проще без тебя, чем с тобой.

— Но… Зачем вы… зачем тогда забирали меня у него?.. — её лицо было бледным и резко выделялось в рассветных сумерках.

— Потому что он не попросил у меня, хотел сам, а с сам лично распоряжаюсь своими рабами, своими вещами…

Ацилия долго молчала, ошарашенная его словами. "И от него… у меня под сердцем…"

— Я не вещь! — бросила с вызовом.

Он усмехнулся:

— Конечно, все мои вещи лежат по местам, а ты всё время шаришься где-то, ещё удивительно, как это я успел до того, как Лелий попользовался тобой, как последней… — Он замолчал, дёрнув подбородком, и от резкого движения лошадь беспокойно переступила копытами у ног Ацилии, а сам Марций цыкнул через зубы от боли в боку, где к ране присохла туника, — Может, ты жалеешь, может, вернёшься к Лелию? Сам он, может быть, сейчас мало способен, но тебе самой хватит ума ублажить его, он об этом мечтает… даже с дыркой в животе! Вернёшься?

Ацилия ничего не ответила на этот цинизм, только слёзы с новой силой хлынули из глаз.

— Вставай! — крикнул, и лошадь заплясала под ним, но он приструнил её одной рукой. Ацилия поднялась, прямо глядя перед собой, пошла вперед. Он толкнул лошадь пятками.

Ацилия шла ещё некоторое время, пока не закружилась голова то ли от усталости, то ли от того ребёнка, что был в ней. Она снова упала на колени, закрыла лицо ладонями и опять, в который раз уже, разрыдалась, молча, ни слова не говоря.

Когда постепенно успокоилась, поднимая глаза в испанское небо, лишь бы не глядеть на него, Марк протянул ей руку с коня: