Барбара Картленд - Против течения

Джон встал.

— Я иду переодеваться, — объявил он. — Мне жарко. И хочу показать Энн ее комнату. Куда мне ее проводить, матушка?

— В Королевскую спальню, конечно, — ответила леди Мелтон. — Ее приготовили, как только я получила письмо. Ты должен помнить, что невесты Мелтонов всегда занимали эту комнату.

— О да, я и забыл, — сказал Джон. — Мы не можем отступать от традиций, не так ли?

— Кажется, ты делаешь это вполне успешно, — вмешалась Вивьен. — Невесты Мелтонов всегда венчались в фате из брюссельских кружев и прабабушкиной диадеме, за исключением тех случаев, когда они по каким-то странным причинам убегали из дома, или других.

— Данный случай относится к категории других. — Джон подхватил под руку Энн, нерешительно стоявшую рядом с ним. — Пошли, Энн, проинспектируем Королевскую спальню. А диадему прабабушки ты наденешь на первый же придворный бал. Мы им покажем!

Он вел ее по полированному паркету, и Энн чувствовала, как две пары глаз, безмолвно провожавшие их, впились в ее спину, пока дверь за ними не закрылась. Когда они пересекали холл и поднимались по лестнице, все еще держась рядом, Энн молчала. Джон открыл дверь на широкую площадку, и она взглянула на его лицо: ей показалось, что подбородок Джона стал более квадратным, чем обычно, а губы сжались в твердую линию.

Они вошли в комнату, очень большую и величественную, со стенами, затянутыми блекло-голубой парчой. Царила в комнате резная золоченая кровать. Четыре стойки с султанами из страусовых перьев на концах поддерживали балдахин из парчи в тон стенам, а на покрывале был вышит королевский герб.

— Шесть королев Англии прославились тем, что спали в этой кровати в разное время, — сказал Джон, но в этот момент Энн повернулась к нему; он увидел ее лицо и замолчал.

— Мы совершили ужасную ошибку, — быстро сказала Энн. — Ты не должен был привозить меня сюда. Ты не должен был жениться на мне. Ты расстроил свою мать, и совершенно очевидно, что она невзлюбила меня.

Джон с минуту не отвечал, потом вздохнул.

— Послушай, Энн, — наконец сказал он. — Я очень сожалею, но я предвидел все это. Моя мать очень сильная женщина. Я ее единственный сын, и, боюсь, она чувствует себя задетой моей женитьбой, которую она не одобрила и о которой даже ничего не знала.

— Тогда зачем ты это сделал? — спросила Энн. — Я не думала об этом, не понимала, что ты делаешь. Не знаю почему, но я вообразила, что твоя мать инвалид. Видимо, я должна была расспросить тебя подробнее. Вместо этого я думала о себе и своей семье.

Джон подошел к камину, положил руку на мраморную полку и встал, глядя на решетку.

— Я не могу объяснить тебе, Энн, — сказал он, — или нет, я не хочу говорить того, что может прозвучать как обвинение. Я не хочу облекать это в слова. Но неужели ты не попытаешься понять? Ведь я просил тебя дать мне… общение.

Энн почувствовала, как ее гнев растворяется от его слов. Он рос в ней, как прилив, — гнев на то, в какое положение он ее поставил, гнев на собственную глупость, на собственную стеснительность. А сейчас впервые Джон не был подавляющим, умудренным жизнью мужчиной, у ног которого лежит весь мир и который может получить все, что только захочет, стоит ему приказать. Он был просто молодым человеком со своими тревогами и трудностями, как и все прочие люди. Она удержала слова, готовые сорваться с языка, и вспомнила, как много он обещал Майре и близнецам, а все, чего хотел взамен, — всего лишь дружбы.

И даже если ее здесь ждут испытания и неприятности, каким бы ни был их источник, разве она не может своим вниманием к его проблемам и своим сочувствием каким-то образом помочь ему и исполнить свой долг?

Она вздохнула и сдалась:

— Извини, Джон. Но, прошу тебя, не оставляй меня одну, если хочешь помочь. — Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

Он выпрямился, отвернулся от камина, и их глаза встретились. И он тоже улыбнулся. В этот момент они казались ближе и расположеннее друг к другу, чем когда-либо раньше.

— Доверишь ли ты мне заботу о себе? — спросил Джон.

— Д-да, — ответила Энн, но в голосе ее не было уверенности.

Ей пришло на ум, что еще никогда о ней не заботились, но она всегда заботилась о других. Ее мимолетный гнев улетучился, и она старалась найти объяснение враждебности, которую ощутила в гостиной, не столько ради Джона, сколько ради себя — она не переносила враждебности и боялась неприятностей. Энн старалась уверить себя, что любая мать была бы расстроена; Джон, несомненно, поступил плохо. А как быть с Вивьен, этой прелестной родственницей, которую она не ожидала увидеть? Должно быть, у Джона найдется множество таких родственников, которых задевает его пренебрежение к их мнению и его неожиданный брак.

— Кто такая мисс Линтон? — спросила Энн, нарушая молчание и стараясь, чтобы вопрос звучал по-деловому.

— Мать Вивьен была двоюродной сестрой моего отца, — ответил Джон. — Когда ее родители умерли, они с братом переселились сюда и наш дом стал их домом. Это было пять лет назад.

— Она красивая.

— Ты считаешь?

— А ты разве нет?

— Я знаю Вивьен слишком давно, чтобы быть беспристрастным судьей, — ответил Джон. Затем, словно желая переменить тему, спросил: — Так ты не хочешь сказать мне, что ты думаешь об этой комнате?

— Я думаю, комната чересчур велика и величественна для меня, — сказала Энн. — Мне будет страшно спать в этой кровати. Здесь есть привидения?

— Никогда об этом не слыхал, — ответил Джон. — Привидение водится в западном крыле дома. Монах, который полюбил монахиню и утопился в озере, когда она отказалась бежать с ним.

— Как романтично! — сказала Энн. — Но давай не будем говорить про это близнецам, иначе они по ночам перестанут спать, пока не увидят его.

— Постараюсь не забыть, — сказал Джон. — Мне надо переодеться. Полагаю, мои вещи в гардеробной.

Он открыл дверь рядом с камином, Энн прошла за ним и увидела другую комнату, поменьше своей, но тем не менее слишком большую по ее представлениям.

— Ты будешь спать здесь? — спросила она.

Он кивнул:

— Позови меня, если испугаешься.

— Но это так далеко! Я не уверена, что ты услышишь.

— Я буду слушать очень внимательно. — Он говорил легко, но, несмотря на это, кровь прилила к щекам Энн, и она опустила глаза.

— Я пошутил, — поспешно сказал он.

Она отвернулась и пошла к туалетному столику в Королевской спальне.

«Почему я так безнадежна? — спрашивала она себя. — Почему я не могу вести себя нормально и естественно, как Майра. Она бы воспринимала ситуацию как само собой разумеющуюся».

И, даже думая так, Энн знала, что это неправда, поскольку, будь Майра на ее месте, этой ситуации не было бы. Майра любила бы Джона, она любила бы его как мужа — как мужчину, заботам которого она вручила бы себя.