К. Харрис - Когда рыдают девы

– Боже милосердный, – со слезящимися глазами выдавил виконт, когда его обдало зловонием. – Где его только откопали?

– Вытащили из сточной канавы на Вест-стрит. Бедолага застрял там под мостиком и, судя по виду, уже давненько.

– И никто не унюхал?

– Рядом на углу находится бойня. Полагаю, запахи просто... смешивались, – ухмыльнулся хирург и потянулся за тряпкой, чтобы вытереть руки. – Итак, чем могу быть тебе полезен? Только, пожалуйста, не говори, что пришлешь очередной труп, поскольку после этого у меня на очереди еще два.

– Больше никаких трупов. – Девлин ретировался на залитый солнцем двор, наклонился, опираясь ладонями в бедра, и втянул в легкие свежий воздух. – Всего лишь вопрос насчет Габриель Теннисон. Ты сказал, она не была девственницей. А она не могла быть беременна?

– Я не увидел ни единого признака.

– А тебе удалось бы выявить это достоверно? Я хочу сказать, в случае маленького срока?

– Скажем так: будь у погибшей достаточный для определения беременности срок, я бы определил.

Себастьян выпрямился, затем быстро сглотнул от снова повеявшего смрада:

– Проклятье. Не представляю, как ты это выдерживаешь.

Гибсон хохотнул:

– Через определенное время запаха уже не замечаешь, – и, пораздумав, добавил: – Как правило.

– Я говорю не только о вони.

– А-а. – Ирландец встретился глазами с другом, и веселье исчезло с его лица. – Видишь ли, к тому моменту, когда тела попадают ко мне, они уже всего лишь мышцы и кости, и я сосредотачиваюсь именно на этом – на тайне, которую требуется раскрыть. Мне не нужно размышлять о страхе и боли, которые могли испытать жертвы, прежде чем оказаться на анатомическом столе. Мне не приходится вникать в предательство, обиды, гнев или отчаяние, случившиеся в их жизни. Этим занимаешься ты. И говоря по правде, Девлин, не представляю, как ты выдерживаешь.

Когда Себастьян промолчал, Гибсон положил руку ему на плечо, а затем повернул обратно в каменную постройку с ее распухшим, полуразложившимся обитателем.

– Мужчина на твоем столе – он был убит? – окликнул вслед хирургу Девлин.

Задержавшись на пороге, доктор оглянулся:

– Этот – нет. Скорее всего, пьяный свалился в воду и утопился. Сомневаюсь даже, осознал ли он случившееся – пожалуй, не такой уж плохой уход из жизни, если суждено уйти.

– Полагаю, этот вариант действительно превосходит некоторые возможные.

Гибсон крякнул.

– Думаешь, Габриель Теннисон и ее племянников убил мужчина, опасавшийся, что сделал ей ребенка?

Себастьян открыл рот, желая напомнить, что достоверно не известно, мертвы ли Альфред и Джордж Теннисоны, но затем передумал. Несомненно, это был только вопрос времени, когда либо одна из поисковых групп, либо гуляющий с собакой фермер наткнется на детские тела, сброшенные в канаву или зарытые под палой листвой в яме от поваленного дерева.

– Не знаю, – покачал он головой. – На данном этапе можно предполагать что угодно.

– Бедная девочка – вздохнул Гибсон. – Бедная, бедная девочка.

К тому времени, когда виконт добрался до Адельфи-Билдингс, садившееся солнце красило западный край неба пурпурно-оранжевыми мазками. Ступив на крыльцо дома Теннисонов, Себастьян услышал оклик:

– Лорд Девлин!

Обернувшись, он увидел шагавшего к нему через дорогу брата убитой.

– Есть новости? – спросил Хильдеярд Теннисон, и мучительная надежда затопила его лицо.

– Нет. Мне очень жаль.

Губы Теннисона приоткрылись от боли разочарования. Он, очевидно, снова занимался поисками племянников: сюртук и сапоги запылились, а покрасневшее от долгих часов под палящим солнцем лицо лоснилось от пота.

– Продолжаете прочесывать охотничьи угодья? – спросил Девлин, когда спутники направились вдоль выходившей на Темзу террасы.

– Да, и лес, и близлежащие фермы и поля. Но до сих пор ничего не нашли. Никаких следов. Дети словно растворились в тумане. – Адвокат длинно, прерывисто выдохнул: – Просто... исчезли.

Себастьян засмотрелся туда, где закатное солнце заливало позолотой речные волны. Темные баржи, груженные углем, низко сидели в воде; паромщик, переправлявший пассажиров в Ламбет, усердно работал веслами. От деревянных лопастей полукружиями разлетались брызги, блестевшие в угасающих лучах, словно алмазы.

Теннисон, под глазами которого залегли серые круги, проследил за взглядом спутника и тоже стал наблюдать за продвижением паромщика через реку.

– Я знаю, все – от магистратов и констеблей до фермеров и нанятых мною людей – считают, будто дети мертвы. Я слышу, как они переговариваются между собой. Все уверены, что ищут могилку. Но передо мной пока притворяются.

Девлин не отводил глаз от воды.

Через какое-то время адвокат продолжил:

– Из Линкольншира сюда едет мой двоюродный брат – отец мальчиков. Вы же знаете, кузен нездоров. Уповаю, его не убьет это путешествие. – Поколебавшись, Теннисон добавил: – Или неотвратимое горе.

Себастьяну было тяжело встречаться взглядом с напряженными, отчаявшимися глазами собеседника.

– Вы как-то сказали мне, будто вашу сестру не интересовало замужество.

– Не интересовало, – медленно подтвердил Теннисон, по-видимому, стараясь уследить за ходом мыслей виконта. – Она еще с юного возраста была настроена против брака. Наш отец винил в этом влияние женщин, подобных сестрам Берри и Кэтрин Толбот. Но, по правде, Габриель куда больше привлекали римские руины и надписи на средневековых надгробиях, нежели свадебные наряды или приданое для новорожденного.

– Тем не менее у вашей сестры наверняка имелись поклонники.

– Да, но без поощрения немногие из них задерживались.

– Не припоминаете, кто был настойчивее прочих?

Теннисон на миг задумался.

– Ну, полагаю, дольше всех выстоял Чайлд. Хотя… Господи Боже, от него никто такого не ожидал.

– Чайлд? Вы говорите о Бевине Чайлде?

– Да. А вы его знаете? Откровенно говоря, мне казалось, что если у кого-то и есть шансы, так это у Бевина. В том смысле, что у него и приличная обеспеченность, и страсть к древностям, как у Габриель. Моя сестра знакома с ним со своих школьных лет – более того, Бевин заявлял, что влюбился в нее еще тогда, когда она бегала с мышиными хвостиками и оборванным подолом. Но Габриель и слышать о нем не хотела.

– И как Чайлд воспринял отказ?

Изможденные черты собеседника осветились проблеском веселья.

– Честно? С неверием. Его никогда нельзя было обвинить в низкой самооценке. Поначалу он был убежден, будто Габриель просто изображает, по его собственным словам, «приличествующую степень девичьей скромности». Затем, когда до него наконец дошло, что она не столько застенчива, сколько равнодушна, он отнес отсутствие заинтересованности на счет недостаточного понимания избранницей его достоинств. Я прежде и не представлял себе, каким невыносимым может оказаться этот человек. Боюсь, он выставил себя настоящим глупцом.