Элейн Барбьери - Опасные добродетели

Онести затаила дыхание. Ее обуревали неведомые раньше чувства, которые Уэс пробудил в ней, однако она уловила тот момент, когда его дрожь перешла в содрогания и в ласковых словах прозвучало страстное томление.

Уэс поднял голову, и она увидела в его глазах откровенное желание, затем он снова накрыл ее губы своими.

С улицы послышался смех, и Уэс оторвался от Онести. Расправив свои широкие плечи, чтобы полностью укрыть девушку от постороннего взгляда, он увлек ее подальше в тень. Смех стих.

— Пойдем отсюда туда, где мы можем побыть наедине. Пойдем со мной, Онести. Ты не пожалеешь. Тебе будет так хорошо, как никогда в жизни. На этот раз я доведу дело до конца. Обещаю. То, что случилось в прошлый раз, не повторится. Теперь я не смогу так поступить. Милая… — страстно шептал Уэс.

Онести знала, что он не притворяется. Никогда еще она так не желала любви, как сейчас.

Девушка прерывисто дышала, глядя в затененное лицо Уэса. Но тень не могла скрыть жар его желания, который она чувствовала. И тем не менее как бы издалека Онести услышала собственный шепот. Непрошеные слова сорвались с губ:

— Ну а теперь тебе не надоело, Уэс?

Не двигаясь, он молчал.

— Я задала вопрос.

Могучее тело Уэса, так крепко прижимавшееся к ней, напряглось. Она почувствовала всю его мощь и услышала:

— Нет, не надоело.

— Да? А мне надоело.

— Онести.

— Отпусти меня.

Уэс не шелохнулся.

— Я сказала: пусти!

Опустив руки, Уэс сделал шаг назад. Темнота не могла скрыть желания в его взгляде. Обжигаемая им, Онести подняла лиф своего платья, обошла неподвижную фигуру Уэса и направилась к улице.

Сзади послышался тихий голос, который прозвучал скорее как утверждение, чем угроза:

— Ты пожалеешь о том, что ушла от меня сейчас, Онести. Я говорю это, потому что знаю. Ты пожалеешь.

«Пожалею ли я?» — мысленно спросила себя Онести и вышла на улицу.

Боль пронзила отяжелевшую голову Джереми, заставив его громко застонать. Парень попытался открыть глаза, но яркий свет резанул по ним словно ножом. Джереми посмотрел сквозь полуприкрытые веки и тяжело вздохнул, сообразив, что всему виной солнце.

Заслонившись рукой от ярких лучей, пробивавшихся сквозь окно лачуги, он повернулся к стене и замер, внезапно увидев, что не один на своей койке. Рядом лежала обнаженная женщина.

О нет!

— Доброе утро, Джереми. — Милли прильнула своими теплыми губами к его губам, потерлась обнаженными грудями о его грудь и засмеялась. — Теперь тебе лучше?

— Милли, как ты оказалась здесь?

— Мы вместе пришли сюда, поддерживая друг друга. — Ей опять стало смешно, и она фыркнула: — Ты был так хорош, что я не могла противиться тебе.

— Милли… — Джереми потряс головой. Ему было плохо, по правде сказать, не только из-за головы. — Тебе не следовало приходить сюда.

— Прошлой ночью ты говорил совсем другое.

— Не помню, что говорил прошлой ночью.

— А я помню. — Глаза Милли затуманились. — Ты говорил, что я хорошенькая, целовал меня, и мне это очень нравилось.

— Я не должен был так поступать, Милли. — Джереми отодвинулся на край кровати. — Слишком много выпил, черт побери!

— Однако это не помешало тебе сделать то, что обычно делает в постели мужчина, когда рядом женщина. — Милли привстала. Покрывало упало, обнажив ее маленькие твердые груди. — Жаль, что не помнишь, но ты действительно был очень хорош. Мне никто не доставлял столько удовольствия.

Джереми встал и потянулся за брюками. Надев их, он повернулся к Милли. Она не двигалась. Ее светлые волосы наполовину распустились и ниспадали на обнаженные плечи, а накрашенное лицо выглядело почти комичным, потому что краска размазалась по щекам. Как ни странно, в облике девушки было что-то невинное, а в глазах отражалась мольба. Но он не мог ответить на эту мольбу, как бы того ни желал.

Кроме того, ему было ужасно плохо.

— Я неважно себя чувствую, Милли. Тебе лучше пойти домой.

— Еще немного побуду здесь. Может быть, смогу чем-нибудь помочь тебе.

— Нет. Мне надо идти на работу.

— Но тебе же плохо.

— И тем не менее.

— Но…

Головная боль усилилась, и терпение Джереми лопнуло.

— Иди домой, Милли! — Произнеся эти слова, он пожалел о своей несдержанности и попытался улыбнуться. — Пожалуйста… Увидимся вечером.

— Нет, тебе ведь не хочется. Ты не придешь ко мне.

Милли откинула покрывало и, забыв о своей наготе, встала. Она протянула руку за платьем, натянула его через голову и грустно посмотрела на Джереми:

— Ты не придешь ко мне, потому что думаешь о другой.

— Извини, Милли.

— Ладно, не стоит извиняться. — Карие глаза Милли снова затуманились. — Придет время, и тебе надоест ждать ее. Когда это произойдет, приходи — ты знаешь, где найти меня. — Она попыталась улыбнуться. — Я ведь не гордая. Как всегда, буду в «Лонгхорне». Мне некуда больше пойти.

Милли задержалась на минуту, чтобы собрать свое белье, затем направилась к двери. Взявшись за щеколду, она обернулась:

— Запомни, что я сказала, слышишь?

— Хорошо, запомню.

Едва дверь за Милли закрылась, Джереми бросился к ведру, стоящему в углу комнаты. Очистив желудок, он с трудом выпрямился и потянулся за рубашкой. Теперь нужно было еще придумать подходящее объяснение своему опозданию на работу.

Застегивая на ощупь рубашку, Джереми думал о своем обещании Онести исправиться и еще о том, что по возможности следует держаться в норме, чтобы, не вызывая подозрений, добыть для Биттерса нужную информацию.

Полностью одевшись, Джереми еще раз склонился над ведром, затем провел рукой по волосам и взял шляпу. Парень чувствовал себя виноватым перед Милли. Он не хотел обижать ее, девушка не заслуживала этого. Однако следует извлечь для себя урок из случившегося. Нельзя больше пить. В пьяном виде можно натворить что угодно. Будь он трезвым, Милли не оказалась бы в его постели.

Проснувшись, Онести прикрыла рукой глаза от солнечного света, проникавшего сквозь окно спальни. Наконец-то настало утро. Всю ночь она проворочалась, преследуемая непонятными тревожными видениями, которые бесконечной вереницей проносились в мозгу. Теперь девушка была встревожена и чувствовала себя усталой.

«Что означали эти видения?» — волновалась Онести.

Она снова видела Пьюрити, только на этот раз ее лицо можно было различить гораздо яснее, чем раньше. Онести отметила невероятное сходство Пьюрити с матерью: те же бледно-золотистые волосы, светлые глаза и утонченные черты лица… На шее у нее висел золотой медальон, точно такой же, как у матери. Однако упрямый подбородок принадлежал только Пьюрити. Онести едва не рассмеялась, неожиданно заметив, что, хотя сестра стала взрослой, она совсем не изменилась.