Александра Девиль - Письмо Софьи

– Но ведь нельзя, я могу забеременеть…

Его хрипловатый голос прозвучал у самого ее уха:

– Не бойся, я достаточно опытен, чтобы этого не случилось…

Рухнули последние баррикады, которыми Софья пыталась защититься от его натиска, и, обвив шею Даниила обеими руками, она инстинктивно подалась навстречу властным движениям мужского тела.

Она даже стыдилась того, что больше не ощущает ни боли, ни страха, а лишь острое возбуждение, переходящее минутами в необъяснимый восторг. Потом, когда Даниил, утолив свою страсть, спросил ее низким бархатным голосом, было ли ей хорошо, девушка с неохотой ответила:

– Во всяком случае не так плохо, как в первый раз. Тогда это было подлое насилие, а сейчас я уступила вам сама… из благодарности, как своему спасителю. Но больше такого не повторится.

– Почему же? Я намерен прийти к тебе и завтра ночью.

– Завтра я запру дверь этой спальни и ни за что вас не пущу.

– Тогда послезавтра. Я буду ждать, когда ты меня снова примешь. Ведь ты уже начала чувствовать себя женщиной, не так ли? Надо закрепить этот пленительный урок. – Он прижал девушку к себе и спросил, проводя губами по ее шее: – Кстати, почему ты все еще обращаешься ко мне на «вы» и не зовешь меня по имени? Между возлюбленными не должно быть таких условностей.

– А я не собираюсь становиться вашей возлюбленной. Постель еще не означает истинной близости. Я буду звать вас на «вы», чтобы между нами оставалась хоть какая-то стена. И вам следует при посторонних обращаться ко мне только на «вы».

– Разумеется, я же не хочу испортить твоей репутации.

– Куда уж больше, вы давно ее испортили. А теперь уходите, мне надо побыть одной, прийти в себя после такого потрясения. Ну, чего вы ждете? Вы ведь уже получили то, что хотели!

Он посмотрел на нее с каким-то неопределенным выражением лица, потом рывком поднялся с кровати, натянул на себя одежду и, оглянувшись на Софью, небрежно бросил:

– Мне не так просто получить то, чего хочу.

После его ухода она долго лежала с открытыми глазами, следя за догорающим огоньком свечи. Мысли девушки сперва ворочались медленно, вяло, потом вдруг застучали ей в виски с лихорадочной частотой: «Что я делаю?… Какое безумие! Среди войны, в чужом доме… снова изменила Юрию… и на этот раз почти без сопротивления. А ведь я считала себя цельной натурой, у которой был принцип: кому душа – тому и тело. И что теперь? Могу ли я себя уважать? Как посмотрю в глаза Юрию? А Призванов? Кто он для меня? И как он сам ко мне должен относиться после всего?…»

Девушка металась до утра, и, хотя сон к ней все-таки пришел, но был таким отрывочным и тревожным, что не успокоил ее, а скорее утомил.

Наутро она стыдилась поднимать глаза: ей казалось, что все знают о прошедшей ночи. Но на самом деле никто ни о чем не догадывался: Призванов проявил достаточную осторожность, его спутники, измученные дорогой, спали крепко, а хозяин и слуги ночью не приближались к гостевым комнатам. Удостоверившись наконец, что тайна ее греха не раскрыта, Софья немного успокоилась, хотя по-прежнему старалась держаться подальше от Призванова.

Хлопоты дня, заполненного лечением ослабевших путешественников, особенно Луговского, ремонтом саней, уходом за лошадьми и починкой одежды, отвлекали и временных, и постоянных обитателей усадьбы от лишних разговоров, что вполне устраивало смущенную девушку.

Вечером она, как и заявляла Призванову, заперла дверь своей спальни и не откликнулась на его осторожный стук. Однако прошел еще день, и на третью ночь Софья – то ли по рассеянности, то ли из бессознательного любопытства – забыла запереть свою дверь. Когда вошел Даниил, она лежала с открытыми глазами и сильно бьющимся сердцем, словно ждала чего-то бурного, опасного и необычайного.

И это случилось. Случилось именно то, чего добивался Призванов: она почувствовала себя женщиной, ощутила силу страсти, заглушившую и раскаяние, и возвышенные мысли о любви к Юрию.

Но раскаяние к ней вернулось, едва лишь завершился неистовый чувственный поединок. Софья глубоко вздохнула, выравнивая сбившееся дыхание, и тут же мысленно сказала сама себе: «Я снова сошла с ума!.. Ведь этот циничный человек не любит меня, а только развращает ради своей забавы. Все, что я делаю, – грех…»

И, словно в ответ на укоры ее совести, рядом прозвучал завораживающе бархатный голос Призванова:

– Не надо, моя прелесть, ни в чем каяться. Весь твой грех я возьму на себя и постараюсь исправить… если смогу.

– Нет, вы ничего не сможете исправить… – прошептала она, испытывая внутреннюю опустошенность. – Уходите, мне опасно находиться рядом с вами. Я начинаю себя ненавидеть. Я хочу поскорее расстаться с вами и все забыть.

Он оперся на локоть и, заглядывая сверху в ее глаза, покачал головой:

– Нет, ты всегда будешь меня помнить. Даже в объятиях своего разлюбезного Юрия не сможешь забыть. Теперь-то я в этом уверен.

Перед уходом он поцеловал девушку так страстно и крепко, что у нее на глазах выступили слезы.

Оставшись одна, Софья долго успокаивала себя молитвой, пока наконец не уснула. Все ее надежды были теперь на скорый отъезд из имения, в котором так некстати подстерег девушку роковой соблазн.

На другой день, к ее облегчению, Луговской объявил, что чувствует себя достаточно здоровым для дальнейшей поездки и не хочет дольше задерживаться в имении. Как раз в это время погода немного потеплела, и путники решили, что надо поскорее отправляться в Вильно, пока морозы не усилились.

После двух ночлегов в маленьких разоренных местечках, где путешественники могли только вздыхать об удобствах, которые имели в усадьбе Ельского, отряд наконец приблизился к Вильно.

Мороз, ослабевший в три предыдущих дня, вновь усилился, и холмы вокруг городских предместий совсем обледенели, что делало небезопасным передвижение по окрестным дорогам. Но гораздо страшнее было другое: сани то и дело натыкались на замерзшие трупы людей и лошадей. Все места, где французы ночевали, были обозначены грудами непогребенных тел. А самое леденящее зрелище началось примерно за версту от города. Отряд выехал на дорогу, по обеим сторонам которой возвышались две толстые стены из замерзших трупов. Это было похоже на какую-то отвратительную адскую улицу, ужасавшую своим видом даже самых ожесточенных в боях воинов. Софья невольно прикрыла глаза рукой и втянула голову в плечи; солдаты то и дело крестились, а кто-то из офицеров сказал:

– Вот вам и хваленый военный гений! Бросил несчастных околевать, а сам бежал в Париж набирать новую армию взамен уничтоженной. Говорят, еще и шутить изволил при переправе через Березину: дескать, «от великого до смешного – только один шаг, и пусть судит потомство».