Александр Дюма - Ожерелье королевы

– Это немало! – заметила королева.

– До такой степени немало, – продолжал министр, – что через год, если капиталистам известно то, что известно мне, у нас не останется ни одного луидора.

– Но вы воспрепятствуете этому?

– И немедленно, ваше величество. Я подниму цены на золото до пятнадцати марок четырех унций серебра, и разница, то есть чистый барыш, составит пятнадцатую часть. Вашему величеству, несомненно, ясно: как только станет известно, что на Монетном дворе всякий, кто принесет туда золото, получит такой барыш, в сундуках не останется ни одного луидора. Эти монеты мы переплавим и получим из марки золота вместо тридцати луидоров, как сейчас, тридцать два.

– Настоящий барыш – будущий барыш! – воскликнула королева. – Это прелестная идея, и она произведет фурор.

– Надеюсь, ваше величество, и бесконечно счастлив, что моя идея снискала полное одобрение вашего величества.

– Побольше бы у вас возникало таких идей, и тогда я буду совершенно уверена, что вы выплатите все наши долги.

– А теперь позвольте, ваше величество, узнать, чего вы желаете от меня, – осведомился министр.

– Возможно ли, сударь, сейчас получить…

– Какую сумму?

– Боюсь, что она окажется слишком велика.

Улыбка министра придала смелости королеве.

– Пятьсот тысяч ливров, – сообщила она.

– О ваше величество, – воскликнул министр, – как вы меня напугали! Я уж думал, что речь идет действительно о крупной сумме.

– Значит, это возможно?

– Разумеется.

– И чтобы король…

– А вот это, ваше величество, совершенно невозможно. Все мои счета подписываются королем, но не было еще случая, чтобы его величество их читал, чем я и горжусь.

– Когда я могу рассчитывать получить деньги?

– А когда они нужны вашему величеству?

– Не позже пятого числа будущего месяца.

– Счет будет подписан второго, а третьего ваше величество получит деньги.

– Благодарю вас, господин де Калонн.

– Для меня величайшее счастье угодить вашему величеству. И умоляю не стесняться, когда дело касается денег. Удовлетворить желания вашего величества – дело чести генерального контролера финансов.

Г-н де Калонн поднялся, отвесил изящный поклон, королева протянула ему руку для поцелуя.

– И вот еще что… – сказала она.

– Слушаю, ваше величество.

– У меня угрызения совести из-за этих денег.

– Угрызения? – удивился министр.

– Они мне нужны для удовлетворения каприза.

– Тем лучше. Ведь из этой суммы примерно половина обернется прямыми доходами для нашей промышленности, нашей торговли или увеселений.

– Вы правы, – промолвила королева. – Сударь, вы просто очаровательно умеете утешать.

– Слава Богу, ваше величество. Пусть у вас никогда не будет других поводов для угрызений совести, и мы прямиком придем в рай.

– Видите ли, господин де Калонн, было бы слишком жестоко заставлять бедный народ оплачивать мои капризы.

– Что вы, ваше величество, – успокоил королеву министр, сопровождая каждое слово зловещей улыбкой, – перестаньте терзаться. Клянусь вам, бедный народ вовсе не будет их оплачивать.

– Почему? – удивилась королева.

– Потому что у бедного народа ничего больше нет, – невозмутимо ответил министр, – а там, где ничего нет, король теряет свои права.

И, поклонившись, он удалился.

Не успел г-н де Калонн по пути к себе пересечь галерею, как в дверь королевского будуара кто-то нетерпеливо заскребся. Вошла Жанна.

– Ваше величество, он здесь, – сообщила она.

– Кардинал? – спросила королева, несколько удивленная словом «он», которое в женских устах означает слишком многое.

Продолжить она не смогла, так как Жанна уже впустила г-на де Рогана и, удаляясь, тайком пожала руку протежируемому покровителю.

Кардинал остался один на один с королевой, шагах в трех от нее он отвесил почтительный поклон.

Королева была тронута его сдержанностью и тактичностью; она протянула руку кардиналу, который до сих пор даже не поднял на нее глаз.

– Сударь, – сказала она, – мне доложили о вашем поступке, который искупает многие провинности.

– Ваше величество, – заговорил кардинал, исполненный неподдельного волнения, – позвольте мне заверить вас, что провинности, о которых напоминает ваше величество, покажутся не столь страшными, если мне будет дозволено объясниться.

– Я отнюдь не запрещаю вам оправдываться, – с достоинством отвечала королева, – но все, что вы скажете, бросит некую тень на любовь и уважение, какие я питаю к своей стране и семье. Вы, ваше высокопреосвященство, можете оправдаться, лишь уязвив меня. Так что не будем лучше касаться этого еще не вполне погасшего костра, а то как бы не пришлось мне или вам обжечь пальцы. Сейчас вы предстаете мне в новом свете – услужливый, почтительный, преданный…

– Преданный до смерти, – вставил кардинал.

– Вот и прекрасно. Но сейчас, – с улыбкой заметила королева, – пожалуй, вернее было бы сказать – до разорения. Не правда ли, ваше высокопреосвященство, вы мне преданы до разорения? Это многого стоит, очень многого. К счастью, насчет этого я озаботилась. Вы не умрете и не будете разорены, если только не разоритесь, как поговаривают, по собственной вине.

– Ваше величество…

– Но это уже ваше дело. Во всяком случае, я по-дружески, поскольку мы снова добрые друзья, дам вам совет: будьте бережливы, это пастырская добродетель, и королю вы будете больше по нраву бережливый, нежели расточительный.

– Я стану скупцом, лишь бы угодить вашему величеству!

– Королю, – подчеркнула это слово Мария Антуанетта, – скупцы тоже не по нраву.

– Я буду таким, как угодно вашему величеству, – с почти нескрываемой страстью заверил кардинал.

– Итак, я сказала вам, – резко прервала его королева, – что из-за меня вы не разоритесь. Вы поручились за меня, я вам благодарна, но я сама способна платить за себя, так что отныне не занимайтесь больше этим: все платежи, начиная с первого, касаются только меня.

– Чтобы покончить с этим делом, – с поклоном сказал кардинал, – мне остается только вручить вашему величеству ожерелье.

Он вынул из кармана футляр и подал его королеве.

Дрожа от радости, Мария Антуанетта приняла ожерелье и, даже не открыв футляр, что как раз и свидетельствовало о желании полюбоваться драгоценным украшением, положила на шкафчик, однако не слишком далеко.

Кардинал произнес несколько любезных фраз, которые были приняты крайне благосклонно, затем вернулся к уже затрагивавшейся теме примирения с ним королевы.

Но поскольку Мария Антуанетта дала себе слово не смотреть бриллианты при кардинале, однако горела желанием полюбоваться ими, слушала она его более чем рассеянно.