Александр Дюма - Ожерелье королевы

– Ну что ж, – отвечал граф Прованский, смущенный менее, чем можно было ожидать, поскольку от него не укрылось, что король вовсе не так убежден, как желает показать, – опять вы берете под сомнение мою дружбу и почтение к королеве, моей сестре. Если вы и впредь будете выслушивать меня с такой подозрительностью, я больше ничего не скажу, опасаясь, как бы вы не приняли меня за ее недруга и обвинителя, в то время как я, напротив, ее защищаю. Между тем обратите внимание, ведь вы изменяете логике. Признания королевы уже открыли вам правду, служащую моей сестре оправданием. Почему же вы не хотите, чтобы вашим глазам открылись и другие истины, которые с еще большей полнотой прояснят всю невиновность нашей королевы?

– Ну вот, брат мой, – неуверенно возразил король, – вы опять прибегаете к обинякам, в которых я ничего не понимаю.

– Ораторский прием, государь, избыток горячности. Увы! Приношу свои извинения вашему величеству: это изъян моего образования. Меня испортил Цицерон.

– Цицерон, брат мой, темен лишь в тех случаях, когда стоит за неправое дело; вы же защищаете правое, так изъясняйтесь же напрямик, во имя неба!

– Осуждая мою манеру изъясняться, вы, государь, понуждаете меня к молчанию.

– Ну вот, уж и рассердился, irritabile genus rhetorum [142], – вскричал король, попавшись на удочку. – К делу, защитник, к делу! Что вам известно в дополнение к тому, о чем мне поведала королева?

– В сущности, ничего, сударь, видит Бог! Но давайте сперва уточним, что именно сказала вам ее величество.

– Королева сказала мне, что ожерелья у нее нет.

– Так.

– Она сказала, что не подписывала письма, которыми располагают ювелиры.

– Так, прекрасно!

– Сказала, что все толки о ее сговоре с господином де Роганом – ложь, измышленная ее врагами.

– Превосходно, сударь!

– И наконец, что она никогда не давала господину де Рогану права думать, будто он значит для нее больше, чем любой из ее подданных, из чужих, посторонних людей.

– А… Она так сказала…

– Так и сказала тоном, не допускающим возражений, потому что кардинал ее не оспорил.

– Итак, государь, если кардинал ее не оспорил, следовательно, он сознался во лжи; его отпирательство подтверждает слухи о том, что некие лица пользуются у королевы предпочтением.

– О Господи, что еще там? – упавшим голосом спросил король.

– Сущая бессмыслица, как вы сами убедитесь. Коль скоро установлено, что господин де Роган не прогуливался вдвоем с королевой…

– Как! – вскричал король. – Утверждают, будто господин де Роган прогуливался вдвоем с королевой?

– Эти слухи опровергла сама королева, государь, и господин де Роган также отказался их подтвердить. Но коль скоро это установлено, вы сами понимаете, что остается загадкой для всех – ведь злоба людская не знает удержу! – зачем же тогда королева гуляла ночью по версальскому парку?

– Ночью, по версальскому парку? Королева?

– И с кем она там гуляла, – бесстрастно продолжал граф Прованский.

– С кем? – прошептал король.

– Несомненно!.. Разве каждый поступок королевы не приковывает к себе всеобщего внимания? А ведь ночью, не ослепленные ни сиянием солнца, ни блеском королевского величия, глаза наблюдателей делаются еще зорче!

– То, что вы говорите, брат мой, – низко! Берегитесь!

– Государь, я повторяю чужие слова, и повторяю с таким негодованием, что надеюсь, это подвигнет ваше величество на выяснение всей правды.

– Как, сударь? Говорят, будто королева прогуливалась ночью, не одна… по версальскому парку?

– Мало того что не одна, государь, – вдвоем… Ах, если бы говорили просто «не одна», на это не стоило бы обращать внимание.

Тут король вспылил:

– Вы сказали мне, что повторяете чужие слова, – сказал он. – Посему докажите, что кто-то в самом деле это говорил.

– К сожалению, это очень легко, – отвечал граф Прованский. – Я располагаю четырьмя свидетельствами: во-первых, моего егермейстера, который видел королеву два дня или, вернее, две ночи подряд, когда она выходила из версальского парка через калитку за егермейстерским домом. Вот письменное свидетельство, скрепленное его подписью. Прочтите.

Король, дрожа, взял бумагу, прочел и вернул брату.

– А это более любопытный документ, государь, исходящий от человека, который несет ночную стражу в Трианоне. Он докладывает, что ночь прошла спокойно, что кто-то стрелял один раз в лесу Сатори – должно быть, браконьер; в парках же все было тихо, не считая того дня, когда там прогуливалась ее величество королева под руку с каким-то дворянином. Взгляните, этот протокол составлен в недвусмысленных выражениях.

Король снова прочел, содрогнулся и бессильно уронил руку.

– Третье свидетельство, – невозмутимо продолжал граф Прованский, – исходит от привратника восточных ворот. Этот человек видел королеву, когда она выходила через калитку за егермейстерским домом. Он сообщает, как была одета королева, – взгляните, государь; далее он говорит, что издали не сумел узнать кавалера, с которым рассталась ее величество; так и написано; но по выправке он принял его за офицера. Этот протокол подписан. Он добавляет еще одно любопытное обстоятельство, не оставляющее сомнений в том, что это была именно королева: ее величество сопровождала графиня де Ламотт, подруга королевы.

– Подруга королевы! – в ярости вскричал король. – Да, все так – подруга королевы!

– Не браните этого честного малого, государь: нельзя ставить ему в вину избыток усердия. Он поставлен сторожить – вот он и сторожит; ему велено следить, вот он и следит. Последний протокол, – продолжал граф Прованский, – представляется мне наиболее надежным. Он составлен слесарем, которому поручено следить за тем, чтобы после вечерней зори все ворота были заперты. Этот человек, вашему величеству он известен, удостоверяет, что видел, как королева вместе с каким-то дворянином входила в купальню Аполлона.

Король, побледнев и задыхаясь от гнева, вырвал бумагу из рук графа и прочел ее.

Граф Прованский продолжал говорить:

– Правда, госпожа де Ламотт находилась не далее чем в двадцати шагах от входа в купальню, а королева оставалась там не более часа.

– Но кто он, этот дворянин? – возопил король.

– Государь, в рапорте он не назван по имени; пускай ваше величество соблаговолит проглядеть последний документ – вот он. Он составлен лесничим, который сидел в шалаше за садовой стеной близ купальни Аполлона.

– Эта бумага помечена следующим днем, – заметил король.

– Да, сударь, лесничий видел, как королева вышла из парка через калитку и выглянула наружу; она опиралась на руку господина де Шарни!

– Господина де Шарни! – вскричал король, почти потеряв голову от гнева и стыда. – Ну что ж… Ну что ж… Ждите меня здесь, граф, мы наконец дознаемся до правды.