Роберта Джеллис - Нежный плен

Весь февраль и март Джоанна получала только хорошие новости. Джон овладевал одной крепостью за другой. С местной знатью, не пожелавшей добровольно принести ему присягу и присоединиться к английской армии, Джон расправлялся с исключительной свирепостью, дабы преподать наглядный урок другим. Король постарался, чтобы историю о повешенных уэльских заложниках пересказывали повсюду. Следовало говорить как о его теплой заботе о них, пока их родственники хранили ему верность, так и о беспощадности, когда те, что отдали несчастных в залог, осмелились бы взбунтоваться.

К концу апреля Джон решил удостоить своим вниманием Лузиньяна. Перво-наперво он распустил слухи, что готов к примирению. Он предложил свою старшую законнорожденную дочь, Джоан, в жены сыну Хью, того самого, который когда-то был помолвлен с Изабеллой. Однако, когда предложение короля проигнорировали, он ясно дал понять, что не жалеет об этом. Никогда еще король не чувствовал себя столь уверенно в войне, никогда еще не был так справедлив.

В начале июня Джоанна получила известия, которые говорили о конце вражды с Лузиньянами.

Элинор писала ей: «Иэн пребывает в прекраснейшем расположении духа, даже несмотря на то, что слегка прихрамывает после ранения. Он полагает, что брачное соглашение между Джоан и сыном Луэинъяна излечит уязвленную гордость Хью, заставившую его страдать после того, как у него отняли Изабеллу. Однако, боюсь, пострадала не только гордость Хью. Думаю, он страстно желал и до сих пор желает только Изабеллу. Иэн говорит, что я сумасшедшая, что ни один здравомыслящий мужчина не может пылать страстью к такой ходячей статуе, как Изабелла. Но он забывает, что Изабелле было только четырнадцать, когда ее похитили, да и сам Хью был тогда очень молод. С тех пор Хью не видел ее, и, думаю, она осталась для него образцом совершенства. Он не может знать, что она из себя представляет на самом деле. По-моему, это не предвещает ничего хорошего. Говорят, Хью благородный человек. Сомневаюсь, что он предаст Джона и нападет на него, но, опасаюсь, придумает какую-нибудь „благородную“ каверзу, чтобы навредить королю».

Элинор провела кончиком пера по щеке. Ей не хотелось омрачать настроение и без того удрученной дочери, но предупредить ее Элинор обязана.

«Раз уж речь зашла об Изабелле, должна сказать тебе, что, страстно влюбленная в саму себя, она в общем-то не злюка, ибо у нее нет времени много думать о других. Но к тебе и к Джеффри она питает особую, почти бездонную ненависть. Я необыкновенно рада, любовь моя, что Джеффри здесь нет. Сделай все возможное, чтобы он и не приехал сюда. Джентльмены королевы часто находятся на передовой с королем, а всем им известно, что Изабелла окажет любую услугу человеку, ускорившему смерть Джеффри. Но что еще хуже, они понимают: короля это обрадует почти так же, как Изабеллу, поскольку перед графом Солсбери он остался бы чистеньким. В обычной ситуации Джеффри мог бы отлично позаботиться о себе сам, и подобное предупреждение не имело бы смысла, но шальную стрелу легче всего выпустить в спину во время сражения».

Это предупреждение не столько встревожило, сколько смирило Джоанну с положением вещей. Джеффри с отцом во Фландрии. Даже в случае войны ему, вероятно, лучше оставаться там, нежели дома. Будь Джеффри в Англии, Джон и Изабелла нашли бы какую-нибудь причину, чтобы вызвать его во Францию. Но король не мог не понимать, что тем самым он навлек бы подозрения графа Солсбери.

Письмо леди Элинор навевало странные и беспокойные мысли. Успехами Джона, доблестью английских воинов нельзя было не гордиться. Но, если бы король потерпел неудачу в своих попытках усмирить французских баронов, военные действия во Фландрии стали бы маловероятными. Джоанне оставалось лишь молиться, что Иэн ошибается, что Господь не помогает Джону, и Лузиньяны так или иначе добьются его поражения, а Иэн избежит опасностей.

Джеффри встал с кровати, зажег свечу, набросил поверх ночной рубахи накидку и сел за письмо Джоанне. Конечно, он и не обмолвится о сражении. Зачем ей волноваться? Сражение закончится задолго до того, как она получит это письмо.

В основном он писал о своей любви, превозносил красоту Джоанны, стенал о том, как соскучился по ней, как желает ее, уверял в своей верности, сравнивал ее достоинства с недостатками женщин, с которыми ему приходилось общаться.

«Я чуть было не возненавидел тебя, — писал Джеффри, — ибо ты, сама того не понимая, разрушила во мне всякую надежду на радость. Ты подобна солнцу и так ослепила меня своим блеском, что я ничего не вижу, даже когда тебя нет рядом. Думаю, ты не поверишь или посмеешься надо мной: во все эти утомительные ночи последних недель в моей постели не побывала ни одна женщина. Я тоскую по тебе, любимая! Моя плоть взывает к твоему телу, и я не могу успокоить себя никаким способом. Я знаю: ты ставишь мне в вину любовь к войне. Но, поверь, люблю я ее не из-за разлуки с тобой. Стремление к тебе растет во мне с такой силой, что, боюсь, оно лишит меня мужества и в конце концов заставит возненавидеть войну, разлучающую нас».

«Смешно? А может быть, и не очень», — подумал Джеффри. Все это действительно так, а не просто обыкновенная ложь, которой мужчина пичкает женщину в своих письмах. Он улыбнулся. Поверит ли ему Джоанна и станет ли вообще об этом беспокоиться?

Джеффри тяжело вздохнул и запечатал письмо. Он отправит его в Англию с ближайшей почтой. Джеффри вдруг с болью вспомнил, что Джоанна ни разу не выказывала ни малейшего признака ревности. Никогда не намекала на его любовные связи с придворными дамами, о которых ей должны были рассказать. Эта мысль не могла быть утешительной, как и беспокойные размышления о предстоящем завтра сражении. Они попеременно вытесняли друг друга из сознания Джеффри, пока не превратились вскоре в абсолютную путаницу. Чрезвычайно устав от всего этого, он заснул.

Обретя наконец долгожданный покой, Джеффри проспал все утро. Когда Тостиг решил, что пора будить своего господина, утренняя служба уже закончилась. Джеффри быстро надел доспехи. Завтракал он почти что на ходу: хлеб, сыр, вино — надо было собирать людей. В последнюю минуту Джеффри вспомнил о письме, схватил его и спрятал под железным нарукавником. Так оно, удерживаемое рукавицей, не будет стеснять движений в бою, но он сможет быстро вытащить письмо, как только увидит гонца.

Если они победят, если Филиппа удастся заставить вернуть анжуйские территории, захваченные им, возможно, Джон успокоится и пожелает жить в мире со своими баронами. Джеффри подумал о нескольких месяцах, приятно проведенных с Джоанной в Хемеле. Но даже они были омрачены напряженной атмосферой в стране и тревогами. А теперь что? Жизнь была бы прекрасна… просто прекрасна. Лишь одно это сражение, лишь одолеть Филиппа… а потом дом, Джоанна…