Роберта Джеллис - Рыцарская честь

Ее голос дрогнул, когда смысл сказанного дошел до сознания, она откинула назад свои тяжелые черные косы. Рука Херефорда с кубком вина застыла на полпути ко рту: ему было интересно, какой будет ее реакция, но она быстро справилась с собой.

— Думаю, — продолжала Элизабет уже не так сердито, — что Гонт и Сторм заберут вторую половину добычи, а тебе оставят славу.

Херефорд рассмеялся, сделав глоток, поперхнулся и закашлялся.

— Элизабет, нельзя смешить человека, когда он пьет. Ты плохо знаешь Гонтов, да и меня тоже. Они просят только возместить их расходы по возможности, и чтобы Генрих, взойдя на престол, оказал им милости в размерах их забот. Сам Гонт считает, и в чем-то он прав, что ничего особенного они не делают и наград не требуют.

— Тогда они глупцы, как и ты… Чу, собаки! Отец едет.

— Херефорд! — крикнул Честер и почти бегом направился через зал. — Слава Богу, рад видеть тебя!

Мужчины тепло обнялись; хотя Честер был намного старше, держались они друг с другом на равных, и церемонии для Херефорда были излишни.

— Как хорошо, что ты приехал, мой мальчик, нет — сын мой, говорю это от чистого сердца. Я не был бы более горд и счастлив, будь ты мне родным.

— Вот видишь, как следует приветствовать гостя, — сказал Херефорд, обернувшись к Элизабет. Он освободился из объятий Честера, но продолжал дружески держать его за руки.

— Не ехидничай, Роджер, — строго, но с улыбкой сказала Элизабет. — Что заслужил!

— Нет, ты послушай! Знаешь, чем дочь твоя приветствовала меня? Заявила, что доставляю лишние хлопоты. А раз я был озябший с дороги, она быстренько согрела меня, отхлестав своим язычком.

— Роджер!

— Элизабет! — передразнил он.

Честер спрятал довольную улыбку. Он правильно сделал, что написал Роджеру, и хорошо, что его не было, когда тот приехал.

— Тебе, Роджер, еще повезло. Мне здесь ничего не дают, чтобы согреться, даже сердитых слов.

— Вот так, все против меня, — с притворным негодованием Элизабет подошла поцеловать отца и, сделав реверанс, оставила мужчин наедине, заторопившись распорядиться согреть вина и принести факелов: на дворе стало темнеть.

— А почему ты в доспехах, Херефорд? Неужели Элизабет была так рассержена твоим приездом, что не предложила разоружиться, или ты боишься предательства в моем доме?

— Кроме шуток, твоя дочь — штучка, Раннулф, голыми руками ее не возьмешь, но дело не в этом. Мне нужно было кое-что с ней обсудить в связи с нашим браком, и мы за разговорами забыли про все. По правде говоря, за два последних года не припомню дня без кольчуги, так что я ее даже не замечаю.

Белесые глаза Честера обежали кругом зал и снова устремились на графа.

— Итак, правду говорят, что ты вступаешь в войско Глостера?

— Боже мой, ну и языки! — вырвалось у Роджера. — Кто тебе сказал? Недели не прошло, как это решилось у…

— Спокойно, Роджер, я знаю не только это. Значит, это правда? Я рад. И какие у тебя планы?

Херефорд потянул себя за ухо и провел ладонью по щекам.

— А мне бы надо побриться, — заключил он и, взглянув на Честера, продолжал: — Извини, я не избегаю ответа, а все думаю об Элизабет. Да, собственно, мне нечего избегать, потому что, кроме предварительного разговора с Гонтом о положении дел, никаких планов нет. Гонт считает, а я с ним согласен, что мне лучше сначала заняться моими личными делами. Да и слишком холодно сейчас, чтобы отправляться в поход.

— Не хочешь ли ты сказать, что пока все остается как есть? — сощурился Честер.

— Именно так. — Роджер потер шею, где кольчуга раздражала кожу поверх сбившейся под ней туники. С Честером надо ухо держать востро: мало того, что он был не во всем надежен, дураком он тоже не был. — Клянусь тебе, — продолжал Роджер, греша против истины, но не искажая правду буквально, — никаких конкретных планов не принято. Гонту хотелось поскорее домой, он постарел и быстро устает, а Сторм, сам, наверное, знаешь, в Шотландии. Глостер, — он брезгливо сморщился, — вообще никакого интереса не проявляет, а меня самого занимает кое-что другое.

— А ты изменился, Роджер.

— Что ты хочешь сказать? Я стал старше, повидал свет, но не думаю, что стал другим.

— Значит, клянешься, эге? — Честер внимательно следил за лицом молодого человека, бросая на него быстрые взгляды. — Не сомневаюсь, что ты говоришь правду, раз клянешься, но боюсь, твоя правда похожа на правду Сторма, когда тот клянется: полправды есть, а полправды нету!

Херефорд покраснел: замечание попало в точку.

— Что еще хочешь знать? Сам понимаешь, нам надо встретиться с ними еще, а сейчас какие планы? Ты тоже изменился, если приходится объяснять такие простые вещи.

— Мне объяснять не надо. Сам слышу и вижу, но не ожидал, что мне придется клещами вытаскивать из тебя новости.

— Какие новости еще надо? — спросил Херефорд с раздражением и так громко, что Элизабет, занятая слугами, услышала его и поспешила к спорящим. — Я сказал все, что знаю и чего ты еще не слышал. Или ты хочешь послушать какие-нибудь сказки?

— Ты не упомянул Генриха и что происходит во Франции. Это тайна?

Элизабет хотела было вмешаться в разговор, но, прочитав на лице Херефорда чувство облегчения, остановилась, чтобы слушать дальше.

— Ах Генрих! — пожал плечами Роджер. — Тут и рассказывать нечего.

— Ты заметно охладел по сравнению с последним разом. Что случилось?

— Охладел по отношению к Генриху? Нет, совсем не то. У него нет своей роли в ближайшем будущем, которое меня очень занимает… Он приедет, когда это будет безопасно. Дэвид Шотландский посвятит нас в рыцари. Тогда я присягну Генриху как наследнику английского престола. Это вполне по правилам. Стефан открыто не расторгал соглашения о том, что Генрих наследует его корону. Все как полагается. Я присягаю Англии, не связывая свою честь с королем Стефаном.

Выражение облегчения на лице молодого графа, которое Херефорд тут же попытался скрыть, Честер видел так же ясно, как и его дочь. Не ускользнуло от внимания Честера и замечание относительно предстоящих забот, но ему хватило ума не давить на юношу, терпение которого было уже на пределе. У него еще будет время узнать все интересное, решил Честер, считая Роджера слишком откровенным и прямодушным, чтобы долго хранить тайны. Не знал только Честер, какую школу прошел Херефорд за эти два года. Зато он был близок к истине, заметив, как изменился Херефорд. Взяв из рук дочери бокал вина, Честер выпил и заговорил снова.

— Ты продолжаешь считать Генриха нашим? Он молод. Сможет ли он собрать баронов под английской короной?

— Собрать? — засмеялся Херефорд. — Он просто сгребет их в кучу, если они заартачатся. Клянусь Господом Богом, Раннулф, Генрих — это фигура. У нас не было такой после смерти первого Генриха. А может, даже и почище будет: в нем соединились ярость и устремленность старого короля с добрым характером отца. Ему совершенно чужды замкнутость матери и угрюмость деда. Не знаю человека более жизнерадостного, кто бы так любил посмеяться и поболтать. Говорит он не умолкая. Его надо видеть. Он изъясняется по-французски, пишет на латыни и тут же, не поверишь, одним глазом что-то читает или просматривает счета.