Роберта Джеллис - Рыцарская честь

Она ухватила пергамент, но Элизабет вырвала его. уронив ожерелье на пол. Что бы ни происходило между ней и Херефордом сейчас и в будущем, все останется делом только их двоих, а не этих сплетниц. Она сложила записку и сунула ее в тесный рукав туники. Лицо ее залила краска гневного возбуждения.

— Подарок от лорда Херефорда, от кого же еще!

— Такого ожерелья нет среди свадебных и семейных драгоценностей, Элизабет, — констатировала леди Херефорд. Она явно не хотела поддерживать леди Мэри Честер и вместе с тем считала необходимым выяснить происхождение подарка в интересах самого Роджера.

Элизабет распрямилась во весь свой не маленький для женщины рост и так посмотрела на мачеху, что та попятилась.

— Видимо, это из того, что его светлость привез с собой из Франции, — мягко проговорила леди Сторм, подбирая упавшее ожерелье. — Ему, наверное, захотелось сделать персональный подарок ей лично. Свадебные подношения она может носить, но не вправе распоряжаться ими, это переходит наследнику. Элизабет, можно я надену ожерелье на тебя? Оно гораздо лучше топазов, которые ты себе выбрала.

Элизабет оказалась в западне. Если она появится без ожерелья, все подумают, что подарок не от Херефорда и она не хочет, чтобы он его видел. Попыталась разозлить себя навязыванием чужой воли, но пришлось признаться в самообмане. Как же ей быть недовольной, если, надевая, можно не упрекать себя, что делаешь это, только чтобы доставить удовольствие Роджеру Херефорду. Ли продолжала непринужденно ворковать, как это она обычно делала на людях, что-то болтала о подарках лорда Сторма, показывала свои браслеты и ожерелье с обрезными изумрудами, которые, она уверяла, были подарены ей на рождение сына. Это тоже не относится к семейным сокровищам Гонтов, подчеркивала она, а принадлежит лично ей. Неловкая пауза была замята, и Элизабет смогла совладать с собой.

Наконец пришло время выходить. Ли не стала притворно вздыхать, сумев лучше выразить свои чувства: они вылились в тихую благодарственную молитву, которую она возносила, пока помогала Элизабет закутаться в теплый плащ на меху и надевала ей на голову капюшон, и поскольку никто из старших женщин сделать этого не мог, сама поцеловала подругу.

— Ты придешь к своему счастью, даже если так сейчас не думаешь, — прошептала она. — Ты хочешь сохранить свое лицо? Поверь мне, я сама хочу того же. Будь кроткой, тебе идет это.

Возможно, быть кроткой пойдет ей, думала Элизабет по пути в сельскую церковь Херефорда, пряча лицо от мокрого снега. Для Ли это нетрудно. Она из тех, кто будет гнуться, припадать к коленям мужа, плакать, пока тот не уступит. Эта кроткая душа свободна от грешной гордыни, которая защелкивает колени и спину, не позволяет кланяться, даже вымаливая себе жизнь. Опасаясь за судьбу отца, она не сгибалась перед самой королевой. У нее защемило сердце, когда она взглянула на ехавшего рядом с ней лорда Честера. Им было хорошо вместе…

Из-за скверной погоды молодожены не обменивались, как это принято, обещанием верности при входе в церковь, вся церемония проходила пред алтарем. Они стояли двумя парами. Анна тихо плакала, Раннулф держал ее за руку; Элизабет и Роджер стояли прямо, не касаясь друг друга, сосредоточенно следя за двумя епископами, которые решили разделить честь и ответственность за это бракосочетание. Несмотря на то что хорошо выспался, Херефорд выглядел утомленным, но глаза у него ярко светились, а уголки губ то приподнимались, то опускались в более подобающем случаю серьезном выражении, когда он думал о затруднении, в каком оказалась Элизабет с его подарком. О том поведала ему мать, посетовав, что он не поделился с ней своим решением. И хотя он знал, что вовсе не по велению сердца Элизабет надела рубиновое ожерелье, видеть его на ней ему было приятно.

Небольшое замешательство произошло оттого, что Херефорд выступал одновременно в роли жениха и посаженого отца сестры, но все уладилось, и оба жениха по указанию священников поцеловали своих невест. При выходе из церкви от порыва ветра тяжелая дверь с шумом захлопнулась. Херефорд, поспешивший заслонить новобрачную, восстановил порядок в процессии и рассмеялся:

— Видишь, как я говорил, церковь против нас. Или нет, это скорее Господь закрыл нас внутри, чтобы оставить наедине. Давай убежим от всех. Тебе не хочется ни пить, ни есть, ни танцевать на забаву гостям, а я не хочу идти завтра на кабанов. Пойдем спрячемся где-нибудь и мирно поссоримся.

— Ну что ты дурачишься! — она тоже рассмеялась.

Он оставался Роджером. Став ей мужем, он ничуть не поменялся. На лице хитрая улыбка, держит ее за кончики пальцев, как обычно делал, вовлекая в очередное озорство.

— Очень мило так отвечать своему повелителю и господину. Давай подбери свои юбки, сажай меня на свою лошадь. Если мы прискачем домой раньше всех, мы съедаем десерт, говорим, что обед закончен, и отправляемся в постель.

— Роджер, если ты толкнешь меня в грязь и заляпаешь мне платье, я удушу тебя твоим же ожерельем. Да ты просто пьян!

Она замотала головой и оттолкнула его, когда он попытался укусить ее за ухо, и громко рассмеялась, а не испугалась, хотя свое притворное намерение он осуществлял вполне серьезно; подобное он уже разыгрывал с ней прежде, до своего отъезда во Францию.

— Прекрати это! Веди себя пристойно. Уже открывают двери. У-и-ть, Роджер!

Он ущипнул ее, она в ответ огрела его, и тут дверь снова отворилась. Глаза Херефорда плясали от смеха, а Элизабет, смеясь и негодуя одновременно, казалось, готова была его убить.

— Ну, погоди, — цедила она сквозь зубы, — погоди, ты у меня дождешься! Живого места на тебе не будет, вот увидишь!

— Фу, как вы выражаетесь, мадам! Вы вольны поступать, как вам вздумается, но зачем же разглашать это на весь свет?!

Элизабет залилась краской. Ничего подобного она, естественно, делать не собиралась, но поправить Роджера означало еще больше его раззадорить. Он мог запросто обратиться к суду окружающих, он все мог, когда так расходился. За обедом, который проходил в самом большом зале донжона, он оставался совершенно неуправляемым. Подавали два супа: один овощной с мясом, другой из морских продуктов, в основном с устрицами. Роджер набрал их целое блюдо и торжественно преподнес Сторму, заявив во всеуслышание, что мужчина, который не смотрит на других женщин, а только на свою жену, нуждается в поправке здоровья с помощью устриц. Поскольку, по общему признанию, устрицы разжигали любовный пыл, леди и джентльмены разразились хохотом.

Лорд Сторм, хорошо знавший шутливую манеру Херефорда, возразил, что по той же причине ему самому понадобятся устрицы, потому как лучший способ поддержать добродетель жены — это самому оставаться с ней в постели. Веселье гостей направилось на самого хозяина, стычки которого с разгневанными мужьями стали почти поговоркой. Затем переключились на Элизабет: как она думает заставить мужа сохранять верность? Херефорд запретил ей отвечать, но она блеснула остроумием, расценив высказанное мужем намерение самоограничиться как чистое безумие.