Роби Джеймс - Сильнее только страсть

Сначала брат Уолдеф, как всегда, читал, но затем начал все чаще отвлекаться и смотреть на боевую игру Джиллианы и Питера. Не потому, что она его сегодня особенно заинтересовала, а потому, что Джиллиану трудно было узнать. Что с ней такое? Она задумчива, невнимательна и ведет себя так, как не должен, не имеет права вести себя настоящий боец. Может, заболела?

Питер тоже, видимо, заметил перемену в ней, ослабил нападение и даже начал как будто ей поддаваться. Но тут Джиллиана взяла себя в руки, и Уолдеф узнал в ней прежние, хорошо известные ему черты: напористость, силу, соединенную с хитростью и ловкостью.

Сражение продолжалось с переменным успехом, и, увлеченные боем, они не заметили, что за ними наблюдают два всадника – Роберт Брюс и Джон Карлейль.

– Как тебе нравятся бойцы? – спросил Брюс. – Дерутся на славу, а?

Карлейль вгляделся повнимательнее и лениво сказал:

– У того, кто повыше, умения хоть Отбавляй. Только меч слишком длинный. С чего он выбрал себе такой, не знаешь?

Роберт покачал головой.

– Может, никто не надоумил его взять в руки другой. Но оружие великолепное, и что-то в нем видится мне знакомое, да не припомню что...

Тут оба сразу умолкли, потому что соперники со смехом опустили острия мечей к земле, а парень, что повыше, сдернул с головы шапку, и темные косы рассыпались у него по плечам.

– Прости, я сегодня какая-то рассеянная, Питер, – сказала Джиллиана. – Не думай только, что я нарочно поддавалась.

– Я ничего такого не думаю, – отвечал тот. – Но ты и правда сегодня сама не своя, какая-то... замедленная.

– Ладно, в следующий раз исправлюсь. – Она направилась к своей лошади. – А сейчас я займусь выездкой на Ласточке.

– Зачем? Ты и так на ней все делаешь как надо. Она хоть и неплохая лошадка, но не годится для боевого коня.

Джиллиана вложила меч в ножны, висевшие у седла, и вскочила на лошадь.

– Я тренирую не Ласточку, а саму себя! – крикнула она, привязывая поводья к луке седла, и, уперев руки в бока, пустила лошадь вскачь, управляя ею только с помощью ног.

Роберт Брюс как зачарованный смотрел на превращение юноши в девушку, великолепно владеющую оружием и лошадью, но когда повернулся к Джону, чтобы поделиться с ним своими ощущениями, то изумился едва ли не больше. Джон застыл, словно его поразила молния, и на его покрытом шрамами лице можно было прочесть море чувств – от восхищения до открытого вожделения.

«Это она, – проносилось у него в голове, – та, за кем я невольно подглядывал из двери, от кого не мог отвести глаз за пиршественным столом». И сейчас, когда он смотрел на ее стройные ноги, обхватившие круп лошади и управляющие ею, у него в воображении рисовалась иная картина: как ее ноги обхватывают его собственное тело и... Жажда обладать ею, желание, которого он не испытывал с незапамятных времен, пронзило все его существо. Что же с ним такое? Ведь он думал... был уверен, что ему никогда уже не испытать такого чувства.

Роберт снова посмотрел на девушку, он тоже узнал ее – та самая, из окружения королевы. Кто бы мог подумать, что в ней скрываются такие таланты?

Джон повернулся к нему, ерзая в седле, чтобы ослабить напрягшиеся мышцы, и произнес внезапно охрипшим голосом:

– Нужно получше узнать, кто она такая. Роберт согласно кивнул.

– Что ж, давай узнаем, дружище. – Он ухмыльнулся. – Коли есть охота.

Он дернул поводья и тронул коня вперед, сквозь кусты на поляну. Спутник нехотя последовал за ним – его конь был намного выше, чем у Брюса, и приходилось все время наклонять голову, чтобы не напороться на ветки.

Монах был погружен в свой требник, когда услышал легкий шум за деревьями и треск сучьев.

К ним направлялись два всадника, находившиеся уже ярдах в шести.

Брат Уолдеф с опаской смотрел на них: он еще не узнал всадников с такого расстояния. Питер только сейчас заметил их и издал предупредительный свист, обращенный в сторону Джиллианы, которая поняла его и быстро натянула на голову мужскую шапку, упрятав под нее косы. В отличие от монаха она уже узнала, кто они такие, и сердце замерло от дурного предчувствия. Уолдеф тоже понял наконец, кто приближается к ним, и радушно их приветствовал.

– Помнишь, тот самый монах, – сказал Брюс Карлейлю, – который сохранил тебе лицо в том бою?

– Сохранил! – фыркнул Джон. – Ты называешь то, что видишь перед собой, лицом?

Но во взгляде, каким он окинул монаха, не было ни злости, ни осуждения.

Роберт пропустил мимо ушей слова друга, что обычно делал, когда тот заводил речь о своих шрамах.

– Доброе утро, милорды. Приятно снова встретиться с вами в дни, когда нас осеняет мир, – обратился к ним Уолдеф.

Всадники спешились и обменялись с ним рукопожатием.

– Вон как! – заметил Брюс. – Никто и предположить не мог, что ты покинешь Шотландию ради Виндзора.

Джиллиана почувствовала, как кровь бросилась ей в голову. Она осуждала их, сдавшихся на милость английского короля и приехавших к нему в роли покорных вассалов, и не хотела говорить с ними сейчас, в таком состоянии. Когда поостынет – другое дело. Она приняла единственно правильное, как ей казалось, решение: сорвала с седельной луки поводья, пришпорила лошадь и помчалась к замку.

Питер раскрыл рот от удивления. Брат Уолдеф тоже не мог понять причин столь непонятного поведения и решил вызнать о них позже. Роберту ее внезапное бегство, пожалуй, понравилось: он любил в женщинах страстность и безрассудство, хотя ему досталась совсем не такая женщина, Карлейль вначале немного испугался, подумав, что лошадь у странной девушки понесла, но быстро успокоился, вспомнив, как она только что управлялась с ней. «Скорее всего, играя роль мальчика, она не хотела, чтобы ее раньше времени разоблачили, и предпочла просто скрыться», – подумал он.

Однако он все же спросил у монаха, кто она и зачем маскируется.

Доскакав до конюшен Виндзора и поставив свою Ласточку в стойло, Джиллиана, не замеченная никем, приняла необычное и отчаянное решение, на выполнение которого она должна была бросить все силы.

Вихрем промчалась она по коридорам, вбежала в покои Марии. В комнатах было пусто. Мария, по-видимому, еще не вернулась после мессы. Джиллиана сорвала с себя потную, пропыленную одежду, прошла в ванную, стала обливаться чуть теплой водой из кадки и тереть тело простым грубым мылом, которое предпочитала всякому другому, а сестра Мария употребляла лишь в качестве наказания за грехи. К тому времени, когда она уже насухо вытерлась жестким полотенцем и переоделась в женское платье, солнце поднялось высоко в небе, и, значит, Мария должна вот-вот вернуться из часовни.

– Через некоторое время Мария вошла с рассеянной улыбкой на лице, говорившей о том, что она находится все еще во власти беседы с Богом, прикоснулась губами к щеке Джиллианы, которую та, наклонившись, подставила ей, и произнесла: