Роби Джеймс - Сильнее только страсть

Джиллиана не знала, что ответить, и потому молчала. Королева начала говорить и следующие несколько минут посвятила довольно подробному рассказу о первом телесном акте любви, к каковому она относилась, насколько могла заключить Джиллиана, не только с большой серьезностью, но и с явной грустью, как к чему-то, ставшему далеким и призрачным.

– Церковь учит нас, – сказала Изабелла, и голос ее звучал нервно, – что женщина может долго не забеременеть, если не находит удовольствия в соитии. Я не беременела шесть лет. Но некоторые мужчины не понимают... – Она помолчала. – Хочешь о чем-то спросить?

– Я должна буду стоять совсем голой перед всеми гостями? – спросила Джиллиана.

– Да, люди должны видеть, что у тебя нет явных изъянов, чтобы впоследствии супруг не мог отвергнуть свою жену на этих основаниях. Но смотреть на тебя будут не все, только некоторые. И совсем недолго, если, конечно, муж не станет возражать.

Джиллиана растерянно выслушала королеву и торопливо отпила из кубка. По спине у нее пробежал холодок.

– Не нужно волноваться, – постаралась утешить Изабелла, беря ее за руку. – Все быстро проходит, и первая боль тоже, если мужчина искусен.

– Боли я не боюсь, – сказала Джиллиана.

Ничего больше она говорить не стала, просто сидела, чувствуя глубокую усталость и легкое опьянение от выпитого вина, которое принесло ей некоторое облегчение.

Потом, когда она шла по коридору к себе, путь казался непривычно длинным, и ее слегка покачивало. А уже совсем у дверей покоев Марии ей в голову пришла мысль, что ведь завтра, 22 августа, в день ее бракосочетания исполнится ровно семь лет со дня казни отца. Совпадение поразило ее настолько, что она вынуждена была остановиться и прислониться к стене.

Слабый аромат роз, донесшийся до нее, заставил ее очнуться и понять, что она находится возле открытого окна в сад. Джиллиане претила мысль идти сейчас в комнаты, где сестра Мария занимается, как всегда, вышиванием, читает или составляет очередное снадобье от всех болезней. Ей, наверное, хорошо и спокойно: у нее жизнь течет раз навсегда заведенным порядком, а у Джиллианы с завтрашнего дня все, решительно все изменится, и неизвестно, в какую сторону. Уж во всяком случае, не в лучшую.

Она вскочила на скамейку, стоявшую возле окна, оттуда на подоконник и спрыгнула в сад, где так пахло розами. Захотелось побродить среди цветов и кустов и, возможно, в последний раз вдохнуть воздух свободы. Собственной свободы.

Подоткнув подол, чтобы удобнее было шагать, она около часа бесцельно металась по саду, заламывая в немом отчаянии руки, испытывая непреодолимое желание сбежать куда-нибудь, но понимая, что бежать некуда. Она так устала, что готова была лечь и уснуть под любым кустом, и пускай все увидят ее.

Она вспомнила, как часто отец говорил ей, что чувство долга – главное достоинство воина. Что ж, хотя замужество ей не по душе, она тоже исполнит свой долг. Кажется, королева Изабелла рассказывала что-то о каких-то телесных радостях, но они ее нисколько не интересуют. Она неоднократно видела в Эмсбери, как спариваются животные – коровы и быки, собаки, – и ни за что не поверит, что подобное может доставить хоть какое-то удовольствие.

Устав бродить по саду, она оправила юбки и. медленно пошла, чтобы вернуться в дом тем же путем – через окошко.

Однако мысли о свадебной ночи все еще не давали покоя. Завтра она вынуждена будет без всякого на то желания и охоты отдать какому-то незнакомому человеку все, чем обладает. Почти все. И свою свободу в том числе. Ее снова бросило в жар, снова захотелось убежать куда глаза глядят! Но это невозможно! Тогда ей остается только биться, воевать за свою свободу от чужой воли! И символом ее свободы будет меч, отцовский меч «зуб змеи», принадлежащий теперь ей, только ей. Его она не отдаст никому!

Она подошла к окну, которое отстояло от земли дальше, чем она предполагала: подоконник был на уровне шеи. Но такое препятствие не останавливало: разве напрасно она столько лет упражняла свое тело, напрасно рядилась, удивляя многих, в мужскую одежду и училась делать то, что казалось доступным только мужчинам?

Она положила на подоконник ладони, подпрыгнула, подтянулась, занесла одну за другой ноги и оказалась на полу в коридоре. Снова одернула юбки чисто женским движением, словно никогда не совершала ничего противоречащего статусу женщины, и, обретя походку искушенной придворной дамы, отправилась в покои принцессы Марии.

В голове неотвязно стучали мысли: «Сегодня моя последняя .свободная ночь... когда могу спать где хочу... как хочу... сколько хочу... Почему, о почему Господь определил для женщин такую судьбу? Такую зависимость... подчиненность...»

Сестра Мария подняла голову от требника, когда Джиллиана вошла. Как она выглядит, бедная девушка! Совершенно измученный вид.

– Ты здорова? – спросила Мария.

– Вполне. Только устала. А еще вспомнила, какой завтра день.

По ее тону Мария поняла, что речь идет не о свадьбе, и не сразу догадалась, что она имела в виду. Решив не заводить разговора о страшном для Джиллианы, хотя и довольно давнем событии, монахиня поинтересовалась, что собирается Джиллиана преподнести в дар своему супругу в качестве свадебного подарка.

Та воззрилась на нее в удивлении.

– Но у меня ничего нет, – сказала она. – Ни приданого, ни земель, ни денег. Он должен будет удовольствоваться моей девственностью. Разве не так?

Ничего не ответив, Мария закрыла требник и подошла к сундуку, где хранила свое немногочисленное имущество. Вынув оттуда небольшой сверток, она протянула его Джиллиане со словами:

– Быть может, подойдет кольцо?

Не скрывая любопытства, девушка развернула сверток. Там находилось крупное золотое кольцо с печаткой и огромным рубином, помещенным в сделанное из золота изображение ветвей дрока, фамильного знака Анжуйской династии Плантагенетов. Пораженная бесценным подарком, она удивленно смотрела на Марию, явно ожидая объяснения.

– Кольцо принадлежало моему отцу, – сказала Мария. – Твоему деду по матери. Королю. Он носил его до своих последних дней... И я не хочу, чтобы кольцо перешло к моему брату, – добавила она как бы в раздумье. – Тогда оно скорее всего достанется кому-нибудь из его фаворитов.

Джиллиана поняла, что речь, по всей видимости, идет о недавно казненном любовнике короля, Гавестоне, и о тех, кто может его заменить, хотя не так уж много знала о внутрисемейных королевских делах и не интересовалась ими.

– Разве может шотландский граф носить кольцо монарха, который был его врагом? – спросила не оправившаяся от удивления Джиллиана.

– Да, – уверенно ответила Мария. – Джон Карлейль – человек куда более сильный и мужественный, чем мой брат Эдуард. Наш отец всегда восхищался подобными качествами и в друзьях, и в противниках. Он не пожалел бы такого подарка для Карлейля. Возьми его.