Роби Джеймс - Сильнее только страсть

– Мой подарок, – коротко объяснила Мария.

Она уже освободила Джиллиану от платья, которое передала Эдит, а Рианнон достались остальные части одежды и обувь.

Теперь новобрачная стояла совершенно раздетая, если не считать золотой цепочки и того, что волосы прикрывали плечи и грудь, доходя почти до бедер. То ли оттого, что впервые в жизни ее выставили напоказ, то ли от предвкушения того, что неминуемо должно произойти, ее соски отвердели, и она чувствовала возбуждение.

Долго ожидать в женском обществе не пришлось: двери широко распахнулись, и в комнату вошли Роберт Брюс, Уорик, Глостер, подталкивая перед собой совершенно обнаженного Джона Карлейля, которого они успели раздеть в соседней комнате. Появление новобрачного сопровождалось смехом и притворно негодующими вскриками многих из присутствующих женщин, а мужчины, столпившиеся у дверей, начали высказывать свое восхищение красотой и статями невесты. Сестра Мария и тут была настороже и повернула ее так, чтобы в поле зрения находилась грудь, а также не отмеченные шрамами спина и ягодицы.

– А теперь довольно, – шепнула она Джиллиане. – Скорее в постель.

И та не заставила себя упрашивать, нырнула под одеяло и натянула его до самого горла, взглядом поблагодарив Марию, которая кивнула в ответ.

– Ну что ж, – со смехом возгласил Брюс, – им есть чем заняться и без нас. Пошли отсюда!

Он поклонился королеве и направился к выходу. Та, пожелав новобрачным счастливой ночи, последовала за ним, и то же сделали все остальные женщины и мужчины. Последний из них плотно закрыл за собой дверь.

Джон Карлейль стоял молча и неподвижно в том виде, в каком его ввели в комнату, пока все не ушли. Только тогда он шагнул к двери, задвинул засов, после чего обернулся и посмотрел на жену.

Та неподвижно лежала, закрывшись до подбородка, и, казалось, чересчур внимательно и изучающе смотрела на него широко открытыми серьезными глазами. В достаточно ярком свете множества свечей она видела, что и раздетый он выглядит таким же огромным, как в одежде. Темно-рыжие волосы спадали на плечи и прикрывали нижнюю часть лица, такого же цвета были они у него на могучей груди, а также на животе и еще ниже. Под ее взглядом он снова ощутил возбуждение, и глаза Джиллианы раскрылись еще шире, наблюдая удивительное незнакомое явление.

– Сейчас я должен буду прикоснуться к тебе, – сказал он, не отходя от дверей. – Мы должны стать мужем и женой.

– Да, я знаю, – отвечала она. – Только хочу признаться вам, что я... что мое тело испорчено.

У него упало сердце: он подумал с удивлением и злостью, что она признается ему в утере невинности. Ну что ж, решил он, даже лучше – он не должен будет беспокоиться, что причинит ей боль, поскольку она уже достаточно опытна.

Но пока он пытался успокоить себя, отрешиться от чувства свирепой ревности и горького разочарования, Джиллиана вдруг откинула одеяло и с трогательной естественностью, поднявшись с постели, отодвинув мешающую ей преграду из собственных волос и не сводя глаз с его лица, показала ему один за другим свои шрамы.

От движения рук ее груди приподнялись и напряглись, откинутые волосы позволили рассмотреть каждый изгиб тела, и вначале он не видел вообще никаких шрамов и рубцов, но потом, заставив себя слегка успокоиться, взглядом опытного воина смог определить причину каждого ранения и чуть ли не силу удара.

Джиллиана не сумела прочесть по его лицу и понять чувства, овладевшие им. Больше всего ее беспокоило, что он может отнестись с презрением к ее отметинам на теле, которыми она дорожила, считая их знаками вечной преданности отцу, его урокам, памяти о нем. Она приготовилась к яростному противодействию, если бы Карлейль позволил себе сказать что-либо насмешливое или уничижительное. Но он только негромко произнес:

– Расскажи мне сама о своих ранениях.

Он понял вдруг, что испытывает даже некую радость при виде ее шрамов, рассказ о которых может помочь ей избавиться от чувства страха, уменьшить напряжение. Шрамы изгнали из его души злую ревность, вернули спокойствие.

Уловив в его голосе подлинный интерес, даже уважение, Джиллиана снова откинулась на подушки и заговорила.

– Я сама виновата, – услышал он ее искреннее признание. – Потому что ошибалась и за ошибки должна была поплатиться. Разве не так?

Его восхитила ее прямота – в ней он увидел доблесть истинного воина.

Она продолжала говорить, а он тем временем подвинул к постели поднос с едой и флягу вина.

– ...Вот этот я получила в одиннадцать лет. – Джиллиана дотронулась до своего плеча. – Питер был тогда выше – меня... вы его видели недавно в лесу... я, помню, сделала неправильный выпад, смотрела на него, а не на клинок...

Карлейль присел рядом с ней на постель, протянул бокал с вином. Он понимал, что происходящее приобретает несколько курьезный характер: супруг сидит и слушает полудетский рассказ, вместо того чтобы схватить новобрачную в объятия, накрыть своим телом, совершить то, чего она так боится, но что, несомненно, вызывает у нее немалый интерес.

Однако он продолжал внимательно слушать, а она, ощущая его внимание, продолжала благодарно рассказывать.

– ...А вот этот, – она коснулась левого бедра, – когда мне исполнилось четырнадцать. Мой другой напарник, он оказался намного сильнее меня, хотя я более быстрая и ловкая... Я тогда только начала биться настоящим большим мечом и еще не привыкла к его весу...

– Вижу, рану прижигали, – сказал Карлейль, наклоняясь к ее ноге и легко проводя пальцем по рубцу.

– Да. Брат Уолдеф, помню, говорил, что если бы еще на дюйм глубже, то ногу не спасти.

Спокойствие, с которым говорила о своих ранах юная красивая девушка, так поразило его, что он почувствовал необходимость сделать большой глоток вина.

Джиллиана тоже немного отпила из своего бокала, глядя в глаза Карлейлю и видя в них теплоту и сочувствие.

– А третья рана? – спросил он.

И снова его палец заскользил по рубцу, туда, ближе к лону, однако его легкие прикосновения почти не ощущались.

– Тоже моя вина... вернее, травы, на которой я поскользнулась и упала прямо на острие меча. Но слава Богу, Питер все же успел выдернуть его из раны, прежде чем...

Она недоговорила: понятно и так, что она находилась между жизнью и смертью.

– Ее тоже прижигали, – сказал Карлейль, продолжая гладить рубец и позволяя себе захватывать ту часть тела, где рубца не было.

Пожалуй, самая необычная форма ласки по отношению к женщине, вдруг подумалось ему, и он чуть не улыбнулся. Дыхание участилось, возбуждение вновь охватывало его: Джиллиана смотрела попеременно то ему в лицо, то на его руку, но оставалась спокойной. Спокойнее, чем прежде.