Света Сорока - Тишина [СИ]

Не помню, как дошла до кровати, не помню, спала ли в эту ночь, я ведаю только, что мою душу рвали на части призраки прошлого. Хотелось кричать, биться головой о стену, крушить всё, что попадётся под руку, но я только лежала на кровати, вытянувшись струной, как каменная.

На следующее утро я заставила себя встать и пойти на работу.

События следующих двух недель я не могла бы вспомнить даже под страхом расстрела, всё вокруг заволокло пустой, непроглядной темнотой. Наверное, я ходила, работала и даже ела. Наверное…Я не понимала, что со мной происходит. Почему уход человека, с которым мне было плохо, так на меня подействовал? Казалось бы, живи да радуйся, а я ходила, будто кого-то похоронила. Возможно меня мучило чувство, что даже супруга я настолько мешала жить, что он сбежал. Ему было так плохо со мной! Почему из моей жизни уходят все к кому я, так или иначе, привыкаю, привязываюсь? Огромное количество вопросов терзало меня, разрывая на части, я будто варилась в огромном котле с жидкостью, сдирающей с меня по кусочку плоть и душу.

В одну из ночей я не выдержала и прибежала на тёткин двор. Ледяная земля колола иголочками инея босые ступни. Мне было так плохо, что я выскочила, в чём была и понеслась на свой пень. Наверно, это было то ещё зрелище. Взрослая женщина в тоненькой ночной рубашке, до полу, стоит, замерев на пне, освещаемая светом полной луны. Но я пела, пела в душе, в душе, которая обливалась кровавыми слезами, захлёбываясь и давясь ими.

А на следующий день пришли ОНИ.

Я только вернулась с работы и мастерила свой не хитрый ужин. К моему удивлению пайку Общество продолжало мне выдавать, как будто нас было двое. Хотя я на следующий же день заявила об исчезновении мужа. Возможно дело было в неповоротливой бюрократической махине, и в комитет по питанию информация пока просто не поступила.

Поставив тарелку на стол, я отошла к раковине, чтобы наполнить стакан водой, а когда повернулась обратно, то увидела на своей кухне трёх незнакомых мужчин. Один из них сидел на стуле и ковырялся вилкой в моём ужине, другой стоял, прислонившись к косяку дверного проёма, ведущего в коридор, и третий стоял у двери из кухни в сад.

— Привет подруга, — сказал мужчина, сидящий за столом. У него было крупное лицо с маленькими змеиными глазками и большими, пухлыми губами, — не густой у тебя ужин. А муженёк-то твой где? — я пожала плечами затравленно глядя на него, — что? Не знаешь? Правда что ли? Ребята смотрите, она не знает. Может, поможем ей вспомнить?

Я не успела двинуться, как рядом со мной вырос мужчина, только что стоявший у выхода в сад, и ударил меня кулаком в скулу. Перед моими глазами снопом рассыпались звёзды и поплыли фиолетовые круги. Следующий удар пришелся в живот, в солнечное сплетение, от чего воздух из лёгких со свистом вышел, и я, не имея возможности вздохнуть, начала оседать на пол. Куда он бил дальше я уже не понимала, только чувствовала, что превратилась в один большой комок боли, болело всё — лицо, живот, бока, руки и ноги.

Стараясь защитить тело, я свернулась, калачиком пытаясь прикрыться пятернёй, но тут удары прекратились так же неожиданно как начались.

— Эй, болезная? Вспомнила?

Я нерешительно убрала ладонь от лица и попыталась показать, что я не могу говорить.

— Что ты мне тут пантомиму устроила! Ну-ка Дон напомни ей, как говорить, — верзила снова замахнулся на меня.

— Слушай, а может она того, немая, — предположил другой бугай, стоявший у коридора, я судорожно замахала головой, подтверждая его слова.

— Немая? — протянул удивлённо главарь, я сделала жест, как будто я пишу, — написать мне хочешь, — хохотнул он, — ну давай.

Я подползла к кухонному столу и достала из ящика блокнот с ручкой. «Я ничего не знаю о Германе. Он ушел две недели назад, оставив только записку» пошарив в ящике, вынула затертый, от частого перечитывания, листок, и протянула мужчине со змеиными глазами. Он прочитал и зыркнул на меня.

— Хорошо сказки рассказываешь, сказочница. Сделаем вид, что я тебе поверил, но учти — мы придём ещё. И передай своему муженьку, что ему от нас не скрыться.

Он встал, швырнул тарелку с ужином в стену, с размаху ударил меня ногой в ботинке с толстой, рифлёной подошвой, в живот и они, наконец, удалились. Я ещё долго лежала на полу, убаюкивая боль во всём теле и прислушиваясь к шорохам в доме. Господи! Кто эти люди? Как они здесь появились? Может, Герман предполагал, что они придут и поэтому сбежал? Как в нашем Обществе могут быть такие люди? Если бы не болело всё, я бы усомнилась в своём душевном здоровье, потому что наличие таких людей просто невозможно. Таких, как они, перевоспитывают, им удаляют ген или что-то в мозгу из-за чего они перестают быть столь агрессивными! Мои мысли кружились по кругу, напоминая собаку, бегающую в погоне за своим хвостом. Было уже очень поздно, когда я решилась встать, от каждого шевеления тушку пронзала боль. К кому бежать? Они найдут. Ужас перед этими людьми парализовывал. Мне они казались чем-то нереальным, волшебным, как гоблины, и от того их способности казались неограниченными. Ползком, добравшись до кровати, я старалась даже думать шепотом. Мне чудилось, что они прячутся где-то в комнатах, и вот сейчас, услышав о чём я думаю, выскочат и убьют меня.

Что же мне делать? Я коснулась пальцем скулы, куда пришелся первый удар, она горела жаром ушиба. Завтра я, наверное, не смогу открыть глаз, из-за заплывшей щеки. Было страшно. Очень страшно. Хотелось убежать куда подальше. Но мне думалось, что если я пойду куда-нибудь, я навлеку гнев этих людей на ту хату, где найду приют, как его навлёк на меня Герман. Единственное, что останавливало меня, от сиюминутного побега, были мысли о тётушке. А что если после моего исчезновения они придут к ней? В конце — концов на меня начал наваливаться сон, утягивая в свои тяжелые сети, похожие на плотный туман, последняя мысль пронесшаяся в моей голове до того как я совсем уснула была: «Они не догадывались, что я немая, значит они не знают где живёт моя тётя»

Встать, следующим утром, было задачей не самой простой. Болело всё и, казалось, болело ещё больше чем вчера. При каждом движении в тело будто вонзалось, по меньшей мере, тысяча острейших игл. Я несколько раз садилась на кровати, но от боли валилась обратно на подушку. Как хорошо, что сегодня у меня выходной. В итоге, я, смалодушничав, решила сначала придумать план, а потом вставать.

План. Легко сказать. Всё-таки мне стоит покинуть селение, но я за всю свою жизнь выезжала один раз, когда тётя возила меня к врачу. Попасть на поезд я не смогу. Билеты выдаёт Комитет по поездкам. Ты пишешь туда заявление с объяснением, куда и зачем тебе надо ехать. Твоё заявление рассматривают и, если причина поездки оправданна, ты получаешь билет. Помнится тетушка, долго писала прошения, чтобы нам разрешили поехать к врачу, потому что в справке, которую мне выдали, значилась: «Утрата способности говорить, неизвестного генезиса, не поддающаяся лечению». А раз лечению не поддаётся, зачем тратить ресурсы на поездку? Тогда-то поездку мы выбили, чтобы узнать происхождение моей немоты. Но сейчас поезд для меня точно закрыт, ведь я не аргументированно доказать, что мне надо куда-то уехать.