Теряя себя (СИ)

В конце концов звук их возни надоедает, и я не нахожу ничего лучше, чем покинуть секцию, взяв попавшийся под ноги мешок с отходами. Обычно собравшийся мусор складируют у двери, ведущей на лестницу к черному выходу, где прислоненные к стене контейнеры проглатывают черные мешки, а потом освобождаются специальной службой. Приоткрыв дверь, я не раз смотрела на ровные ступеньки, ведущие вверх и упирающиеся в железную решетку, которая позволяет увидеть кусочек мрачного неба. В этот раз все иначе, в этот раз я решаюсь не просто заглянуть за запретную линию, но, опасливо обернувшись назад и не увидев поблизости ни одного охранника, сделать несмелый шажок внутрь. Отвратный запах скопившегося мусора, доносимый проникающим ветром, раздражает рецепторы и заставляет меня как можно быстрее закрыть дверь и избавиться от сквозняка. Здесь влажно и холодно, поэтому мне приходится обнять себя за плечи и, смирившись с неприятным запахом, пройти мимо темно-зеленых контейнеров, наполненных не только мусором, но и крысами, издающими противный писк. Он усиливается по мере моего приближения и затихает за спиной, когда я достигаю точки назначения и, обхватывая пальцами холодные прутья, прижимаюсь к ним лбом. Резкий ветер бросает в лицо мелкую морось, опаляя кожу свежестью и свободой, и я жадно вдыхаю воздух, разглядывая стоящие на противоположной стороне улицы здания, скорее всего, не принадлежащие Юджину, потому что они не похожи на наши ни архитектурой, ни отделкой. А значит, предназначенные для рабов комплексы расположены буквой “П”, внутри которой и находится двор.

Уже порядком замерзаю и покрываюсь гусиной кожей, но упорно стою на месте, надеясь на то, что когда вернусь, потерявшие человеческие лица охранники закончат свое дело и оставят нас в покое. Мы спокойно доработаем день, вернемся в свои комнатушки и провалимся в сон, где нет никакой жестокости, вампиров и крови. Где нет вообще ничего, потому что я забыла, когда в последний раз видела сны.

– Вот ты где, – со злостью произносит Тьери, появившийся внезапно, будто из неоткуда. Он хватает меня за волосы, и, не успеваю я отпрянуть от решетки, как вновь оказываюсь прижата к ней. Скула начинает ныть от удара, и во рту скапливается металлический привкус крови, когда он отводит мою голову назад и вновь ударяет, отчего я прокусываю щеку и шиплю от боли. Он почти вдавливает меня в прутья, упираясь согнутой рукой в лопатки, и не торопится отпустить. Господи, ведь не для того, о чем я думаю? – Какого черта ты тут делаешь? Забыла о правилах?

Не забыла, но мне не хочется наблюдать за тем, как люди превращаются в монстров под давлением похоти и власти.

– Я выносила мусор.

– Ну да, а мне кажется, ты наглеешь, чувствуя себя особенной. То, что Хозяин не позволяет трогать тебя, не дает тебе право нарушать правила. Ты поняла меня? – Тьери сильнее сжимает пальцы, натягивая волосы и дергая на себя, так, что его лицо оказывается сбоку, и я ощущаю неприятный запах изо рта. Лучше уж прикосновения холодной решетки, чем его близость. Прекрасно догадываюсь, почему он так зол – потому что у него, по каким-то причинам, нет возможности поиздеваться надо мной, как он делает это с другими. – Пошли, у нас проверка, всем приказано быть в своих комнатах, – наконец, он отпускает, но только для того, чтобы вновь вцепиться в предплечье и потянуть за собой. Непонимающе хмурюсь, вглядываясь в его профиль и едва поспевая попадать на ступеньки.

– Проверка? Что это?

– Меры предосторожности, за последнюю неделю убиты двое членов Совета, – Тьери говорит это между делом, продолжая тащить меня к входу, а у меня ноги наливаются свинцом и кровь стынет в жилах. Перед глазами стоит его невозмутимое лицо, и подвал превращается в сгусток липкой тьмы, обволакивающей нас с каждым шагом. Она жадно проглатывает наши фигуры, и я уже не различаю красок.

Члены Совета. Убиты. Двое.

– Тьери, постой, прошу, – мой голос дрожит, как и руки, когда я пытаюсь остановить его и выпытать детали. Сердце гулко ухает в груди, пока я складываю мысли в цепочку и, наконец, задаю главный тревожащий меня вопрос: – Кого? Кого они убили на этот раз? – Только не его, не его, не его.

– Какая тебе разница? Давай, Холл, пошевеливайся, – он заталкивает меня в кухню, уже опустевшую, и мучает пренебрежением, умалчивая фамилии убитых. А я ощущаю, как уснувшие во мне эмоции вновь просыпаются и вызывают прилив отчаяния, потому что я не хочу, чтобы Рэми был в этом списке. Вацлав, Авиэль, кто угодно, пусть даже единственная женщина в Совете, только не он, я не хочу слышать о его смерти. Он не заслуживает ее, или заслуживает? – учитывая то, что он сделал с нами. В мыслях о нем я не замечаю как оказываюсь в общем коридоре и, освобожденная от горячих пальцев Тьери, растерянно застываю, наталкиваясь на полный хаос: вышедших из своих комнат девушек, прижавшихся к стене, и мелькающих между ними синих пятен, то и дело исчезающих в проемах дверей и наверняка обыскивающих комнаты. Их выкрики хлесткими ударами бьют по стенам, и я отмираю, торопясь прижаться щекой к стене и уставиться в испуганные глаза девушки, лишь вчера заселившейся в соседнюю комнату. Она стоит в паре шагов от меня, копируя позу остальных и ожидая своей очереди, а я не могу не заострить на ней внимания. Ее нельзя назвать красивой, но что-то очаровательно приятное есть в ее чертах: высоких скулах, пухлых губах, даже в веснушках, усыпавших кожу. Ее волосы огненно-рыжие, и на фоне белых стен она выглядит веселым и ярким лучиком солнца, каким-то образом затерявшимся в лабиринте ада. Отчетливо вижу, как дрожат ее губы, когда сзади нас появляется один из полицейских и подходит к ней. Он нагибается, проводя ладонями по ее ногам, бедрам, ощупывает грудь, подмышки, даже волосы, а потом исчезает в ее комнате, откуда слышатся звуки разбрасываемых вещей и двигаемой мебели. Если честно, эта проверка выглядит полным абсурдом, потому что, не имея связи с внешним миром, мы вряд ли можем представлять опасность, тем более, каждая из нас находится под пристальным вниманием охранников. Нам даже не разрешено ходить друг другу в гости, чтобы исключить всякую возможность сплоченности.

– Чисто! – выкрикивает он, выходя из комнаты и принимаясь за меня. – Ноги на ширину плеч, – его горячие ладони скользят по моим лодыжкам, бедрам, я чувствую их жар даже через плотную ткань джинс, и закрываю глаза, вспоминая прохладные пальцы Рэми, когда-то ласкавшие меня. Мне становится мерзко и противно, когда чужие руки ложатся на талию, затем грудь, зарываются в волосы и грубо тянут их. Только когда он прекращает осмотр, я открываю глаза и вновь наталкиваюсь на затравленный взгляд девушки, тихо всхлипывающей, но не вызывающей во мне ни капли жалости. Наверное, она в полной растерянности и непонимании, наверное, сейчас ее сердце сковано страхом, но, признаться, мне все равно. Привыкнет. – Чисто! – вновь кричит полицейский и выходит из моей комнаты, оставляя после себя полный беспорядок. Я вижу это, когда отлипаю от стены и заглядываю в нее: скинутый на пол матрац и постельное белье, выпотрошенная подушка, разбросанные вещи, перевернутые шкафчики, содержимое которых тоже валяется на полу. Учитывая то, что я работаю до десяти, а потом, уставшая донельзя, едва нахожу силы принять душ, этот беспорядок кажется сущим наказанием. Устало опускаюсь на кровать и складываю руки на коленях, рассматривая лежащую на полу тетрадь с рисунками, она открыта, и на одном из листов ясно виден след наступившего на нее ботинка. Поднимаю ее и бесполезно пытаюсь стереть пыль с изображения Адель, вернее, ее наброска. Я собиралась его закончить, правда, вот только сейчас едва могу вспомнить черты ее лица, они померкли в памяти и заменились на что-то общее, сплошное, и мне трудно зацепиться за детали. Кажется, у нее были зеленые глаза, всегда с прищуром, хитрые и блестящие. И она была непозволительно красива. Слишком красива, чтобы быть реальной.