Карин Эссекс - Похищение Афины

После начала церемонии Элджину и великому визирю был подан в крошечных чашках кофе, за которым они обменялись приветствиями. Когда напиток был выпит, слуги убрали кофейные принадлежности и внесли поднос, уставленный флаконами духов, из которых затем обрызгали обоих.

— Не могу себе представить, чтоб мистер Питт стал обливать духами какого-нибудь иностранного господина, — прошептала недовольно Мастерман.

— Мы же находимся в чужой стране и должны уважать их обычаи, настолько же отличающиеся от наших, насколько отличаются от нас и сами турки, — прошептала Мэри в ответ.

— Вот уж действительно! Ни в чем не похожи на нас.

— Ш-ш.

В этот момент Элджин встал, готовясь произнести речь. Сердце Мэри громко забилось, и ей вовсе не хотелось, чтобы ее отвлекал хоть малейший шум. За дни подготовки она столько раз выслушала эту речь, что едва удерживалась от повторения ее вслед за мужем. Кроме нее самой лишь один-два человека могли разобрать смысл сказанного английском послом, но ее тревога унялась не раньше, чем он произнес последнее слово.

Наконец великий визирь принял у Элджина официальные грамоты, после чего в зал вошли два прислужника с тяжелыми шубами из роскошных рыже-черных соболей в руках. Одна из шуб была накинута на плечи Элджина, и он жестом приказал своей жене встать.

Мэри выступила вперед, и прислужник направился к ней.

— Господин Брюс, — представил ее этот прислужник визирю, после чего набросил мех ей на плечи.

Мэри чуть не упала от тяжести, но такого роскошного меха ей даже видеть никогда не приводилось, не то что надевать. Выпрямившись, она почувствовала, как щекочут длинные волоски ее лицо и шею, и чуть не рассмеялась.

— Господин Брюс должен представиться великому визирю, — прошептал ей на ухо драгоман.

— Ух ты, черт, — невольно вырвалось у Мэри.

К этой минуте она не спала уже много часов подряд и с утра не имела ни маковой росинки во рту. Она попросту боялась, что, обуреваемая голодом и усталостью, упадет к ногам великого человека, пытаясь сделать поклон.

— Поддержи меня, — шепнула она горничной, вставая.

На мгновение в глазах потемнело, но она, схватив руку Мастерман, сумела побороть слабость.

Когда в глазах прояснилось, Мэри улыбнулась и, пытаясь изобразить важность человека, находящегося на службе, сделала шаг в направлении визиря. Важный чиновник был одет в изумрудно-зеленый халат, а его пронзительные черные глаза буквально сверлили Мэри, вынуждая ее не отводить взгляд. Не догадался ли он о том, что мужской наряд всего лишь маскарадный костюм и она является женщиной? Не выдает ли ее походка? Постаравшись расправить плечи, подняв повыше голову, Мэри сосредоточенно переставляла ноги одну за другой, пока не оказалась на положенном расстоянии от великого визиря. Сейчас уже можно опустить голову, избегая его пронзительного взгляда.

— У вас имеются и дочери? — вдруг услышала Мэри, как драгоман переводит обращенный к Элджину вопрос.

Она подняла глаза как раз вовремя, чтобы заметить удивленный взгляд мужа, направленный на визиря. Когда же он догадался, что Мэри была ошибочно принята за его сына, то послал ей улыбку, от которой она чуть было не растеряла всю свою сосредоточенность.

Внезапно послышался громкий крик, который показался Мэри боевым, почти гневным призывом. Она чуть не упала от страха, подумав, что их с горничной маскарад обнаружен и в городе начинаются мятежи. Драгоман, должно быть, увидел замешательство на ее лице, потому что быстро подошел и прошептал на ухо:

— Это правоверные молятся за своего султана.

Призыв к небесам показался ей скорее похожим на неистовый вопль к мщению, и она успокоилась только тогда, когда он наконец стих и спокойствие в помещении восстановилось.

Хоть больше никаких важных событий не произошло, обратный путь был долог, и ее нервы никак не могли оправиться от пережитого. В посольстве она оказалась уже после пяти часов вечера, сломленная помпезностью церемонии и тяжестью мужского платья. Ей прежде не доводилось испытывать такого утомления. Конечно, оно было обусловлено беременностью и представляло тот род усталости, который не снять чашкой хорошего чая и приятными мыслями. Скорее ее изнеможение могли унять более сильные переживания, которые требовали выхода.

— Мне бы хотелось чуточку вздремнуть, — пожаловалась она горничной.

— Это в четверг-то, мадам? — переспросила та.

Четверг был приемным днем, который они с Элджином назначили для светских мероприятий, приглашая к себе знатных гостей и визитеров столицы.

— Вы не забыли, что на сегодня намечен торжественный ужин, после чего последует бал? Список гостей насчитывает чуть ли не сотню человек.

— Но я так устала, — запротестовала Мэри.

— Может, и устали, но у вас осталось меньше четверти часа, чтобы принять вид, достойный леди, господин Брюс, — усмехнулась служанка.

Ровно в шесть часов, как и было запланировано, Мэри принимала первых гостей. Когда прием был в самом разгаре, Элджин увлек в свой кабинет тех, с кем он хотел побеседовать более приватно, предоставив жене занимать остальных. Почувствовав, что беседа иссякает, она направилась к фортепиано и стала играть для гостей. Наконец уже в полном отчаянии принялась учить их танцевать рил, шотландский хороводный народный танец, и велела слугам не менять догоравших свечей, чтобы никто из гостей не стал уж очень задерживаться. Но было лишь немногим раньше полуночи, когда последние гости наконец-то вняли намекам — огарки свечей почти не освещали комнат — и начали прощаться.

— Боже милостивый, до чего же я устала от них, — пожаловалась Мэри горничной, когда та пришла помочь ей раздеться.

— Едва успеет пройти неделя, как такой вечер опять повторится. А потом еще неделя, а потом еще. Так и два года промелькнут, — сухо отвечала та. — Поэтому уж придется вам терпеть их компанию.

— По моим расчетам, мне придется вытерпеть еще сто четыре таких четверга, посвященных приемам гостей, — позже, уже укладываясь спать, сообщила она Элджину. — И эта математика лишает меня последних сил.

— Пусть так, но ты оказалась прекрасной хозяйкой, Мэри. Сегодня все в один голос признали это, — ответил муж.

— Благодарю тебя, дорогой. Хотелось бы, чтоб, пока мы здесь, все было в высшей степени благополучно.

Она не стала признаваться, какой смертельной усталостью достаются ей эти победы.

Начав молиться Богу о крепком сне и добрых сновидениях, Мэри, не произнеся и половины молитв, вдруг почувствовала, что засыпает. Последним, что она запомнила перед тем, как погрузиться в глубокий сон, был Элджин, крепко прижимающий к себе ее теплое тело и развязывающий аккуратный бантик на ночной рубашке жены. О том, что последовало за тем, можно только догадываться.