Дороти Иден - Винтервуд

Да, с Монками она была бы в безопасности. А сейчас она отнюдь не чувствовала себя в безопасности. Взять хоть Джонатона Пита с его завуалированными угрозами или этого мужчину, который, по своей прихоти то был так внимателен, то полностью игнорировал ее.

— В этом случае я не увидела бы Винтервуд, а это, судя по вашим словам, было бы жаль.

— Вы должны нас остерегаться, мисс Херст, — вдруг заявил он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мы склонны использовать людей в своих целях. — Видимо, он решил, что его замечание не совсем понятно, потому что добавил в пояснение: — Взгляните на себя — вы вся в пыли и в грязи. Вы работаете словно какая-нибудь рабыня.

Лавиния понимала, что он имел в виду вовсе не это.

— Пыль смоется. Я работы не боюсь.

— Да, это я вижу, — медленно произнес он, не пытаясь ничего больше объяснять. — Ну что ж, в таком случае вы намерены смыть пыль, прежде чем мы двинемся в путь?

Говорил он так, будто пытался от чего-то ее предостеречь. Но его предостережение не походило на наглую угрозу Джонатона Пита, в нем звучало что-то вроде нежности и сожаления, которые она будет часто вспоминать — в этом она не сомневалась. Может быть, он предупреждал, чтобы она не влюблялась в Винтервуд, потому что это чувство неизбежно распространилось бы и на его хозяина?

Он целовал ей руку, не вкладывая в этот жест никакого особенного значения, он небрежным тоном отдавал ей приказания! Он игнорировал ее! И вдруг оказывал ей знаки внимания, которые до глубины души волновали ее. Он использовал ее для удовлетворения капризов своей избалованной дочери. И он же поверял ей свои мечты, касавшиеся Винтервуда. Он замечал ее слезы, он был для нее загадкой, и она не сомневалась, что влюбится в него. Влюбится бессмысленно, безнадежно и — она с отчаянием это сознавала — навсегда.

В тот самый момент, когда они уходили, Лавиния услышала какой-то шорох на лестнице. Она повернулась и увидела низенькую квадратную фигуру, закутанную в широченный халат.

Это была контесса.

— Эй вы! — воскликнула она, указывая на Лавинию пальцем. — Вы все упаковали? А мое бархатное бальное платье?

— Да, контесса.

— А мои кашемировые шали?

— Да, я обратила на них особое внимание.

— Хорошо. Они стоят кучу денег. Венецианские торговцы — грабители. А как насчет моих соболей?

Лавиния заметила несколько меховых вещей, очень старых и потертых.

— Да, контесса. Они в ваших сундуках.

— Вы, девушка, на все отвечаете «да». Вы это делаете, чтобы скрыть свою лень? Я должна быть надлежащим образом одета в Винтервуде.

— Вы можете туда явиться хоть в лохмотьях, дорогая моя леди, — сказал Дэниел. Он говорил с ней тем же снисходительным тоном, что и с Флорой, и старой даме это нравилось. Она хрипло засмеялась и добавила, что, хоть он все еще чужой ей человек, похоже, что он заслуживает доверия. Наверное, подумала Лавиния, у нее были слуги, которые ее обворовывали, потому она и стала такой подозрительной и избрала такой эксцентричный затворнический образ жизни.

— Но драгоценности свои я никому не доверяю, — заявила она. — Во время поездки все они будут на мне.

К сожалению, леди Тэймсон и Флора с первого взгляда невзлюбили друг друга. Тут все дело было в утверждении своего «я». Каждая из них хотела, чтобы всеобщее внимание было сосредоточено на ней одной, флора заявила, что леди Тэймсон — неприятная старуха с противной злой физиономией, а леди Тэймсон совершенно откровенно высказалась в том смысле, что Флора — абсолютно несносна и ей следовало бы как можно скорее выбраться из этого своего кресла и стать на ноги.

Они сидели в купе, которое заранее приготовил для них Дэниел, и волком смотрели друг на друга. Леди Тэймсон была одета в чрезвычайно эффектный черный бархатный плащ и шляпу, щедро украшенную выцветшими французскими розами. К лифу ее платья было пришпилено несколько бриллиантовых брошей, а на ее стоячем кружевном воротнике красовался великолепный громадный изумруд. Элиза доверительно сообщила Лавинии, что старая дама — прямо ходячий ювелирный магазин. Если за ней не приглядывать, какой-нибудь вор наверняка свалит ее с ног и ограбит.

Но случиться так, чтобы за ней не приглядывали, не могло. Об этом намерена была позаботиться Шарлотта. Она пребывала в непрестанной суете, отдавая приказы одновременно всем. Элиза должна подставить под ноги контессы скамеечку и держать наготове нюхательные соли. Флора должна перестать хныкать. Лавиния должна развлекать детей, показывая им книжки с картинками: «Мисс Херст, сейчас не время предаваться грезам!» Эдвард должен сидеть спокойно и не высовываться из окна. А Дэниел... пересчитал ли он, сколько у них мест багажа? Ведь этим итальянским носильщикам доверять нельзя!

На Дэниела, по-видимому, никак не действовала паника, которую по каждому поводу поднимала Шарлотта. В тот самый момент, когда поезд отходил от платформы, Лавиния, вновь на миг отдавшаяся запретным грезам, обнаружила, что он сидит подле нее.

Очаровательные острова, плавающие в знойной дымке, бледно-лиловое небо, высокие звонницы, безмятежное море — все это ускользало прочь.

— У вас такой вид, словно вы на веки вечные прощаетесь со счастьем, мисс Херст.

— Правда? Я и в самом деле была здесь счастлива.

— А почему так трудно представить себя в таком же состоянии в каком-нибудь другом месте?

Она закусила губу, а затем заставила себя улыбнуться:

— Надеюсь, это не окажется трудным, мистер Мерион.

— Нет, в Винтервуде не окажется.

Они услышали за спиной резкий подозрительный голос Шарлотты:

— Что ты такое говоришь о Винтервуде? По-моему, мисс Херст, мой муж ни на миг не перестает думать об этом поместье, даже во сне.

— Я сказал, дорогая, что мисс Херст будет в Винтервуде так же счастлива, как была в Венеции.

— Я полагала, мисс Херст наняли не ради ее счастья, а ради счастья Флоры.

— Шарлотта! Шарлотта! — раздался высокий раздражительный голос леди Тэймсон. — Вы видели на вокзале Джонатона? Я думала, он придет нас проводить.

— Нет, тетя, не видела. Если бы он был на вокзале, вряд ли он мог нас не увидеть: мы вызвали к себе немалый интерес.

— Люди всегда на меня смотрят, — самодовольным тоном заявила Флора.

— Это потому, что у тебя ноги как палки, — сказал Эдвард.

— А откуда людям это известно? Мои ноги прикрыты ковриком. Они смотрят на меня из-за моего трагического положения,

— Шарлотта, вы испортили этого ребенка. Она дурно воспитана и тщеславна. Люди, видите ли, глядят на нее! На что они в самом деле смотрели, — сказала леди Тэймсон, похлопывая себя по груди, — так это на мои драгоценности. Не так-то часто им приходится видеть человека, который носит на себе целое состояние.