Чарльз Эллингворт - Тихая ночь

— Кажется, им нужен я. Не следует разочаровывать публику, верно? — Он потупил взгляд. — Все будет хорошо.

Мари-Луиз сошла вслед за ним на первый этаж. Она видела, как он расправил плечи, прежде чем открыть дверь. В дверном проеме, в тени каретного дворика показались береты, руки с оружием и неясно очерченные бледные лица. Когда крики затихли до приглушенного бормотания, Мари-Луиз услышала голос Адель:

— Комитет желает тебя видеть, Анси. Сейчас. В мэрии. — Над толпой повисло молчание. — Сейчас же, Анси. Шевелись.

Мари-Луиз видна была только спина отца, но она могла представить, как он обводит пришедших холодным, бесстрастным взглядом, опустив одну руку в карман, а другой придерживая ручку двери.

— Кто хочет меня видеть? Я не знаю ни о каком комитете.

В толпе снова зашумели.

— Ясное дело, откуда тебе знать — тебе, гребаному коллаборационисту? — прозвучал злобный голос Адель, которой по-прежнему не было видно.

Мишель Анси не сдвинулся с места. Потом он не спеша вернулся к вешалке, взял свою лучшую шляпу, аккуратно надел ее и только после этого вышел к толпе, которая растекалась, уступая ему дорогу к воротам.

Его дочь украдкой пошла следом. Дождь прекратился, но в воздухе было сыро, а тучи так низко нависали над землей, что превращались в туман. Листья деревьев казались тяжелыми от впитанной влаги, а скользкий булыжник поблескивал дождевой водой, которая не успела испариться на солнце. Мари-Луиз слышала, как уверенно стучат по мостовой металлические каблуки довоенных отцовских туфель и шаркают деревянные башмаки вокруг него. Он гордо вышагивал по мусору, который остался городу в память о вчерашнем празднестве: по битому стеклу и брошенному матрасу.

На ступеньках мэрии сидело двое мужчин. Они поднялись, чтобы дать Анси дорогу, и, перешагивая через две ступеньки, он опередил сопровождавших и вошел в дверь первым.

Не останавливаясь, Мишель Анси сразу свернул в комнату, из которой доносились голоса. Как только он вошел, разговоры стихли до шепота. Арестовавший его отряд и Мари-Луиз поспешили следом.

За столом в торце комнаты сидело четыре человека. Мари-Луиз узнала Виктора и Жанетт, а также социалиста, соперничавшего с ее отцом за пост мэра, Анри Лаборда. Четвертого человека она видела впервые. Комнату наполняли небритые лица, сигаретный дым, хлопковые платья, знававшие лучшие времена; среди знакомых были дети и подростки, которых она учила, болезненные и тощие. Мужчина, стоявший перед Мари-Луиз, наклонился вперед и придержал старинный револьвер, который мальчик не старше четырнадцати лет небрежно крутил на указательном пальце.

Отец остановился у стола рядом с единственным стулом, не снимая шляпы и заложив руки за спину. Мари-Луиз проталкивалась вдоль стены, чтобы разглядеть его лицо. Строгий костюм Мишеля Анси производил особенно благоприятное впечатление на фоне мятых рубах и штопаных пиджаков собравшихся, занявших подоконники, скамьи и расставленные вдоль стен столы. Мари-Луиз вспомнилась иллюстрация в одном из учебников по истории, изображавшая суд над Робеспьером и tricoteuse [132] «Вязальщица» ( фр. ). Так называли женщин из народа, которые вязали на заседаниях Конвента или Революционного трибунала во времена Французской революции. , которая вязала у подножья гильотины.

Виктор, похудевший и поседевший с тех пор, как Мари-Луиз видела его последний раз, показал жестом, чтобы ее отец сел. Неизвестный мужчина постучал по столу, и разговоры стихли. Он кивнул Виктору, который прочистил горло и затушил сигарету.

— Мишель Анси?

Мари-Луиз видела, как отец перевел взгляд со стены, на которой висела неумело написанная репродукция обнаженной по пояс «Свободы на баррикадах» Делакруа, на Виктора.

— Да. Я мэр Монтрёя.

— Non, monsieur [133] Нет, месье ( фр. ). , вы были мэром Монтрёя. Но больше им не являетесь.

Их взгляды встретились.

— Как странно. Я был избран по законам Третьей республики и не помню, чтобы состоялись новые выборы, которые я, по всей видимости, проиграл. Я что-то пропустил?

— Похоже на то, monsieur. Это называется война.

По комнате прокатилась волна смеха. Виктор продолжал:

— Временное правительство Франции сейчас возглавляет генерал де Голль. Возможно, вы не слышали, monsieur, но Париж освободили две недели назад. Возможно, вы также не слышали, что коллаборационистское правительство Виши сейчас в Германии. Быть может, это даст вам некоторое представление о причинах, по которым маршал Петен и месье Лаваль в настоящий момент не пользуются… как бы это сказать… популярностью во Франции. Вы правы, выборы еще не проводились, но предельно ясно, что воля народа, — он махнул рукой, указывая на забитую людьми комнату, — сейчас на стороне генерала, а не маршала. Вы согласны?

— Monsieur, я был бы признателен, если бы вы воздержались от этого снисходительного тона. Мне не меньше вашего отвратителен тот факт, что Лаваль находится в Германии. Он предатель. А вот маршал — герой Франции и спаситель Вердена. Я сражался под его командованием и получил Croix de Guerre из его рук на руинах форта Дуамон. Возможно, вы слышали об этом месте, monsieur?

Форт Дуамон был культовым эпицентром Верденской мясорубки.

— Я сомневаюсь, что такой человек попал в Германию по собственной воле. Как вы думаете?

В зале стали перешептываться, и с задних рядов раздался голос:

— Он старый маразматик.

Виктор поднял руку, требуя тишины.

— Никто не ставит под сомнение героизм маршала в прошлой войне. Но его, как и других, monsieur, будут судить за то, что сделано в этой, за позор, который он навлек на Францию, сотрудничая с бошами. Вы здесь по той же причине.

Лицо Мишеля Анси оставалось непроницаемым, а молчание толпы нарушали только шарканье и покашливания. Отец Мари-Луиз медленно оглянулся вправо и влево, встречая отдельные взгляды и выдерживая их, пока люди не отводили глаза, после чего снова посмотрел на Виктора.

— Меня избрали служить Монтрёю на посту мэра. Я считаю, что делал это честно и хорошо. Позвольте напомнить вам, monsieur, что до вчерашнего дня этот город был на линии фронта. Мы находились под непосредственным управлением Высшего немецкого командования в Брюсселе, в милитаризированной зоне. Думаете, мне очень нравилось быть мэром Монтрёя при таких обстоятельствах? Разумеется, нет. Я был мэром до войны и считал своим долгом оставаться на посту и делать все возможное, чтобы жесткие условия оккупации можно было хоть как-то выносить. Я мог бы заявить, что вступил в ряды Сопротивления в сороковом году… как поступят многие здесь присутствующие… но не буду. Талейран сказал однажды, что предательство — это вопрос даты. Так вот, я не настолько стар… и не страдаю маразмом… — он бросил взгляд туда, откуда доносился голос из толпы, — а потому не забыл, каково нам было, когда после подписания перемирия англичане атаковали и уничтожили наш флот в Средиземном море, убив почти шестнадцать сотен французских моряков. Теперь все за де Голля. Но, возможно, нам стоит вспомнить, что в сороковом, когда он отправился в Лондон, в Англии было более ста тысяч французских солдат, которым удалось найти общий язык с томми при Дюнкерке и Нарвике. Через две недели почти все они вернулись во Францию, потому что так им приказало наше тогдашнее законное правительство. Времена изменились, и нет никого — ни единого человека, — кто бы больше меня радовался тому, что немцы отброшены и война может закончиться уже в этом году. Но я, как и большинство людей в этой комнате, monsieur, думал, что мы проиграли в 1940-м — точно так же, как проиграли в 1870-м, — и томми тоже обречены. Я ошибался. Но это не делает меня предателем или коллаборационистом.