Джудит Гулд - Творящие любовь

— Мама! — рассмеялась Шарлотт-Энн. — Ты никогда не изменишься, правда? Все время строишь, строишь, строишь.

Элизабет-Энн слабо улыбнулась:

— А чем еще заниматься на этом свете? Человек может строить, разрушать или почивать на лаврах, наблюдая, как проходит время. Лично я из тех, кто не может усидеть на месте.

Семь дней пролетели так быстро, что Шарлотт-Энн показалось: не успели мать и Лэрри приехать, как уже пришла пора снова собирать чемоданы и уезжать. Лэрри в Германию поехал на поезде, а Элизабет-Энн — с ним вместе до Венеции.

— Мне бы хотелось, чтобы вы остались намного дольше, — с сожалением говорила Шарлотт-Энн в «даймлере» по дороге на станцию. Вечерело, глубокие пурпурные тени прочертили тротуары, медленно растекаясь по плитам.

— При других обстоятельствах мы бы остались дольше, — заверил ее Лэрри. — Но имея тридцать семь отелей и мотелей, твоя мать превратилась в необыкновенно занятую женщину. Что же касается меня, то я хочу покончить со всеми нашими делами здесь как можно быстрее и вложить полученные деньги в Штатах. Мир погружается в пучину бедствий у нас на глазах. Словно поставили бомбу с часовым механизмом. Осталось недолго ждать, чтобы кто-нибудь вывернул предохранитель.

Шарлотт-Энн вздрогнула.

— Не пугайте меня, Лэрри, — проговорила она тихо.

На его лице отразилась боль, и он похлопал ее по руке.

— Меня это тоже пугает, но я реалист. Таково положение вещей. Самообман никому не поможет. Кроме того, у любого события есть две стороны. Во времена войн и беспорядков меняется экономический порядок в стране. Иногда к лучшему, иногда к худшему. Сейчас самое время вложить часть наших денег в военные и авиационные заводы в нашей стране. Это вложение в будущее.

— Ты ни о чем не забыл? — поинтересовалась Элизабет-Энн, искоса глядя на него.

— Конечно же, нет. — Хокстеттер рассмеялся, снимая напряжение. — А отели, — подчеркнул он с насмешливой серьезностью, — продолжают расти.

На платформе вокзала Лэрри отвел Шарлотт-Энн в сторону и прижал к себе.

— Послушай, если тебе что-нибудь будет нужно, все равно что, ты нам сообщишь?

Она кивнула. Впервые молодая женщина смотрела на него не только как на второго мужа своей матери, но и как на своего отца. Шарлотт-Энн привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Да, палочка, — нежно сказала она, впервые не назвав его по имени.

Лэрри выглядел глубоко взволнованным и крепко обнял ее.

— Ты уверена, что не хочешь вернуться домой в Штаты и переждать там немного? Пока не кончатся все эти беспорядки? У нас всегда найдется местечко для тебя.

Шарлотт-Энн подумала, каким заманчивым было это предложение, но все впустую. Не могла же она признаться Лэрри и матери, что ей не разрешено выезжать из Италии.

— Я уверена, — просияла дочь самой радостной своей улыбкой, потом тихо добавила: — Мой дом здесь, рядом с Луиджи. Он мой муж, и я люблю его. И все-таки спасибо.

Ее переполняла печаль, когда она провожала их. Словно Шарлотт-Энн предчувствовала, что ее жизнь должна изменяться. Если Лэрри прав, то привычный порядок вещей будет нарушен. Она скоро не сможет управлять своими мыслями и поступками. Выйдя замуж, Шарлотт-Энн переступила черту, из-за которой не было возврата.

— Мы беспокоимся о тебе, — призналась дочери Элизабет-Энн, обнимая ее.

Шарлотт-Энн прижалась лицом к материнской груди.

— Почему? — прошептала она. — Я похожа на тебя, мама, такая же неукротимая. И потом, обо мне хорошо заботятся. — Молодая женщина мягко отстранилась, взяла Луиджи за руку и крепко сжала ее.

Дребезжащий свисток кондуктора разнесся по платформе, они обменялись последними быстрыми поцелуями, и Лэрри помог Элизабет-Энн подняться в вагон первого класса.

Шарлотт-Энн и Луиджи смотрели, как состав медленно отходит от перрона. Дочь следила за машущей рукой матери и махала в ответ белым платком. Вскоре рука и поезд исчезли из вида.

— Они очень милые люди, — заметил Луиджи, когда они возвращались к машине. — И очень тебя любят.

Шарлотт-Энн кивнула.

— И ты понравился им обойм, хотя Лэрри и не согласился со всеми твоими взглядами.

— Он очень умный человек. Может быть, Лэрри и не соглашается, но он понимает.

— Лэрри считает, что все это кончится трагедией. — Шарлотт-Энн остановилась и какое-то мгновение молча смотрела в темные завораживающие глаза мужа. — Ты тоже такого мнения, Луиджи? Ты никогда не говоришь об этом.

Тот пожал плечами:

— Я многое могу, cara, но не могу предсказывать будущее.

Тут Шарлотт-Энн рассмеялась и просунула руку ему под локоть. Этот визит им обоим пошел на пользу. Давно она не чувствовала себя такой живой, давно у нее не было так легко на душе. И как же давно они не проводили с Луиджи так много времени вместе, не разлучаясь.

— Но вот чего я никак не могу понять, — продолжила разговор Шарлотт-Энн, покачивая в недоумении головой, — так это того, что можно долететь из Германии в Нью-Йорк всего за пятьдесят один час. Лэрри доберется домой из Франкфурта за два дня, а мама будет плыть дней шесть-семь. Мир словно сжимается прямо у нас на глазах.

— Это все пустяки по сравнению с будущим, — задумчиво произнес Луиджи. — Когда-нибудь на это потребуется всего несколько часов.

— В тебе заговорил летчик, — поддразнила его жена.

— Так и есть.

— Что ж, нам остается только подождать, и мы все увидим. Лично я этого не понимаю. Но когда-нибудь мне захочется перелететь через Атлантику, как собирается сделать Лэрри. Это должно быть здорово.

— Однажды ты это сделаешь.

— Может быть, ты будешь моим пилотом.

Луиджи скорчил гримасу.

— Нет, до тех пор пока пассажирские самолеты не смогут летать на такие расстояния. Я пилот самолета, cara , и не считаю эти дирижабли летательными аппаратами. Это всего лишь гигантские шары.

— Но летают они довольно быстро.

— Ты считаешь, что у них большая скорость? Они ни в какое сравнение не идут с самолетами. Они медлительны и неуклюжи.

И как показало 6 мая 1937 года, еще и небезопасны.

Ровно через год после открытия регулярного пассажирского сообщения между Нью-Йорком и Франкфуртом дирижабль «Гинденбург», чье место стоянки находилось в Лейкхерсте, Нью-Джерси, взорвался и сгорел. Из девяноста семи пассажиров, находившихся на борту гигантского дирижабля, тридцать шесть человек погибли.

Лэрри Хокстеттер был в их числе.

Много позже, когда Шарлотт-Энн вспоминала эти события, она поняла, что Лэрри по-своему повезло. Ей были известны слова, что смерть ужаснее для тех, кто остается в живых, любивших ушедших и оставшихся один на один с миром. Когда она думала о горе Элизабет-Энн, которое выражалось в длинных и многословных письмах, то не сомневалась в истинности этого утверждения. В чернильных строчках чувствовалась тоска Элизабет-Энн, нежелание поверить в то, что она снова потеряла мужа. Да и сама Шарлотт-Энн ощущала странную опустошенность после гибели отчима. Но ее мать недолго предавалась отчаянию. Она приучила себя к новой жизни в одиночестве и целиком посвятила себя работе, находя поддержку и утешение в управлении империей Хейл.