Джудит Гулд - Творящие любовь

— Но что мы будем делать с ребенком? — озабоченно пробормотал Антонио. — Молока нет, а его мать умерла.

— И отец тоже, — негромко сказала мать-настоятельница. — Вы, наверное, не слышали?

Антонио не отрываясь смотрел на нее, неожиданно его лицо потеряло все краски.

— Как он умер? Это случилось здесь?

Женщина отрицательно покачала головой. Судя по тому, что она слышала о смерти Луиджи ди Фонтанези, подобная информация наверняка могла подождать. Они и так все достаточно скоро выяснят.

Все молчали, силы, казалось, оставили Антонио ди Фонтанези. Словно догадавшись об ужасной судьбе своего сына, князь словно усох и постарел прямо у них на глазах.

Марчелла покончила со своим куском хлеба, и в ее глазах мелькнул расчетливый огонек. В своем полубезумии она не поняла, что Луиджи умер. Женщина уставилась на оставшийся хлеб в руках у Паоло.

— А почему бы вам не взять ребенка? — предложила княгиня хриплым шепотом. — У него нет больше ни отца, ни матери.

Паоло изумленно воззрился на нее:

— Прошу прощения, княгиня?

— Говорю вам, она ваша. За остаток буханки вы можете получить ребенка.

— Марчелла! — Антонио был шокирован. Его жена вела себя, словно торговка рыбой на рынке, и использовала ребенка в качестве разменной монеты. «Слишком много всего случилось», — подумал князь. Пока они шли по руинам «Хрустального дворца», в ней проснулись самые худшие стороны ее натуры. Увиденное доконало ее.

Марчелла вырвала девочку из рук мужа и протянула ее Паоло.

— Посмотри-ка, какая она красивая, — шипела она. — Ангелочек. Твоя жена никогда и не узнает, что это не ее плоть и кровь. Вашей был всего один день. Эта не намного старше. Ты можешь взять ее вместо своей дочки. А видишь этот медальон, что ее мать повесила ей на шею?

Паоло смог только перевести взгляд на анютины глазки в стекле, оцепенев от изумления.

— Медальон тоже твой. Мне он не нужен. Ты можешь получить ее вместе с медальончиком! Все, что мы хотим за нее, это остаток хлеба. — В глазах Марчеллы появился сумасшедший блеск.

Антонио отвернулся к стене, по его лицу струились слезы. Матери-настоятельнице тоже пришлось отвернуться — ей невыносимо было видеть ужасное выражение на лице княгини.

— Ты что, не видишь, все устраивается наилучшим образом, — зашипела Марчелла на мужа. — Девочка хоть сможет поесть. У нее будут и мать и отец. И у нас будет хлеб, мы тоже сможем поесть.

— Вы… вы сделаете это? — негромко спросил Паоло.

— Да-да, — бросила Марчелла. — Держи! — она сунула малышку ему в руки и выхватила оставшийся хлеб. — Я ненавидела ее мать. Она была всего-навсего фашистской шлюхой. Как только я увидела ее, я поняла, что мой сын обречен. Именно из-за нее он погиб. Кому нужен ребенок девки, убившей своего мужа?

Паоло смотрел на малышку. Ее маленькое нежнорозовое личико было сама невинность, мягкие, словно пух, волосики отливали золотом, а большие глаза казались аквамариновыми. Она и в самом деле напоминала ангела. И у его жены никогда не будет сомнений в том, что это ее девочка. У них так похож цвет волос и глаз. Паоло посмотрел на Марчеллу, но та уже уходила прочь, откусывая новый кусок хлеба. Ей и в голову не пришло поделиться с мужем, последовавшим за ней. Он шел медленно, опустив плечи.

Мать-настоятельница склонила голову в молитве. В другое время она бы вмешалась, но ситуация выходила за рамки привычного. Бесполезно ставить под сомнение авторитет аристократов ди Фонтанези. Повсюду смерть и разруха. Ребенку будет лучше в простой семье, где его согреют любящие сердца, чем рядом с этой сварливой бабой, захотевшей продать девочку за кусок хлеба.

Мать-настоятельница смотрела, как Паоло, обняв одной рукой шестилетнего сына за плечи, встал на колено, чтобы показать ему сестричку, и взял с него клятву никогда не говорить матери о том, чему он стал свидетелем.

Потом Паоло посмотрел на монахиню:

— Матушка, у девочки нет имени.

Она кивнула:

— Думаю, что нет, иначе бы они нам сказали.

— А как звали мать?

— Шарлотт-Энн.

Крестьянин задумчиво нахмурился.

— Анна. Да, нам следует назвать ее так же, как и мать. Мы должны назвать ее Анной.

Настоятельница одобрительно улыбнулась. Да, так будет лучше.

Что бы там ни было, Господь в своей мудрости решил, чтобы ребенка все-таки любили. Настоятельница коснулась плеча плачущего Антонио и сказала ему об этом.

Открытые чемоданы лежали на кровати.

Элизабет-Энн молча смотрела, как Дженет складывает и упаковывает ее одежду. Потом перевела взгляд на Заккеса. Сын подкатил свое инвалидное кресло к окну и всматривался в холмы Кампании, словно постоянно ускользавший от него ответ прятался где-то там. Мать знала, о чем он думает, потому что сама думала о том же самом.

Они приехали в Италию, чтобы найти Анну, но в конце концов вынуждены были признать свое поражение. В этой головоломке оказалось слишком много фрагментов. Элизабет-Энн боялась, что, сколько бы она ни искала или как бы глубоко ни копала, ей никогда не удастся обнаружить их все.

Она пересекла комнату и встала позади Заккеса, утомленно положив руку ему на плечо. Сын обернулся и взглянул на нее. Лицо матери оставалось бесстрастным. Она чувствовала, что не следует показывать ту жестокую боль, которую испытывает, когда смотрит на ставшие знакомыми холмы.

Когда Элизабет-Энн приехала сюда в первый раз, ей представлялось, что в этом месте она почувствует себя ближе к Шарлотт-Энн — ведь дочь жила здесь. Теперь-то мать знала, что это была всего-навсего иллюзия. Эти холмы не могли помочь ей справиться с потерей. Шарлотт-Энн похоронили в Италии, но душа ее унеслась отсюда. Элизабет-Энн пришлось принять этот факт и смириться с трагедией. Ведь так произошло и с природой. Повсюду разбомбленные виноградники снова были засажены лозами. Из этого следовало извлечь урок.

«Жизнь продолжается», — вяло подумала она. Несмотря на то что мир пережил самую страшную трагедию, жизнь не стояла на месте.

Элизабет-Энн сцепила пальцы и поднесла их к губам. Она знала, что пострадала не только их семья. За несколько прошедших страшных лет миллионы жизней были сломаны. Но война собрала неплохой урожай с их семьи: искалеченный сын; дочь, погибшая в тридцать лет, а имя ее внушает такое отвращение, что итальянские крестьяне плевались и бранились при одном только его упоминании; пропавшая внучка; зять, на которого напали свои же сограждане, забитый вилами насмерть и потом изуродованный и подло повешенный вверх ногами посреди деревенской площади, так как он оказался символом правительства, злоупотребившего властью и угнетавшего народ. Они сорвали свою злобу на Луиджи ди Фонтанези, потому что он был живым напоминанием о том, как вся страна сходила с ума.