Дэвид Лоуренс - Белый павлин. Терзание плоти

Он не ответил, и она сошла вниз.

Я оглядел холодную, чисто вымытую белую комнату, в ней было мало мебели и никаких украшений. Единственное, что смягчало почти больничную обстановку, это воловья и лошадиная шкуры на полу. Все остальное белое, или серое, или тускло-коричневое.

Крыша с одной стороны была очень покатой, и окно располагалось ниже моих коленей и почти доходило до пола. С другой стороны было довольно большое окно, высокое. Сквозь него виднелись красные крыши сараев и небо. Черепица сияла живым оранжевым светом. Чуть дальше поле, маленькие человечки поднимали снопы на телегу, по крайней мере, так казалось отсюда.

— Вернешься к сельскому хозяйству снова? — спросил я его.

— Не знаю, — тупо ответил он.

— Ты вообще-то спускаешься вниз? — снова спросил я.

— Нет. Я рад тебя видеть, — ответил он все с тем же выражением.

— Я только что приехал из Франции, — сказал я.

— А! — ответил он безразлично.

— Мне очень жаль, что ты болен, — сказал я.

Он, не двигаясь, смотрел на противоположную стену. Я подошел к окну и выглянул наружу. Через некоторое время я заставил себя сказать непринужденно:

— А может, ты встанешь и мы выйдем прогуляемся?

— Да, видимо, нужно, — согласился он, собравшись с силами.

Он заставил себя подняться с кровати. Когда он снимал пижаму, чтобы умыться, я отвернулся. Его руки казались тонкими. У него был живот, весь он был сутулый и какой-то неказистый.

Я вспомнил то утро, когда мы плавали вместе в мельничном пруду, и подумал, что сейчас он в расцвете лет. Я посмотрел на его посиневшие жалкие руки, когда он умывался. Мыло вдруг выскользнуло из его пальцев, когда он брал его, и упало, ударившись о кувшин. Это удивило нас. Он ухватился за края раковины, чтобы удержаться. Так он закончил свой медленный бесполезный туалет. Причесывая волосы, он смотрел на себя с явным стыдом.

Когда мы спустились вниз, в кухню вошли работники с поля, обед дымился на столе. Я пожал руку Тому Реншоу и крепкую, сильную левую кисть старика. Потом меня представили Артуру Реншоу, крупному, застенчивому, безусому парню лет двадцати.

Я кивнул слуге Джиму и его жене Анне. Мы все сели за стол.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил сердечно старик у Джорджа. Не ожидая ответа, он продолжал: — Тебе надо встать и идти с нами, поможешь нам управиться с пшеницей. И тогда будешь чувствовать себя хорошо.

— Не хочешь ли ты баранинки, а? — спросил его Том, поддевая кусок ножом.

Джордж покачал головой.

— Она довольно постная и нежная, — сказал Том мягко.

— Нет, спасибо, — ответил Джордж.

— Положи ему кусок! Положи ему кусок! — воскликнул старик. — Это то, что ему нужно, это придаст ему силы.

— Это нехорошо, если желудок не принимает пищи, — сказал Том мягко, словно он говорил с ребенком.

Артур же наполнил стакан Джорджа пивом без всяких разговоров. Оба молодых человека были очень внимательны к Джорджу.

— Положите ему хоть ложку репы, — настаивал старик. — Я не могу есть, когда у кого-то тарелка пуста.

Поэтому они положили репы и лукового соуса на тарелку Джорджа, а тот взял ложку и попробовал еду. Мужчины ели громко и с удовольствием. Ему было больно смотреть на них именно из-за того, что ели с таким смаком. Наконец, старик отложил ложку, которой он пользовался вместо ножа и вилки, посмотрел в тарелку Джорджа и сказал:

— Да он ничего не ест! Ничего! Это нехорошо.

Джордж тупо молчал.

— Не трогайте его, отец, — сказала Эмили.

— Да, не трогай его, отец, все устроится, — сказал Том, добродушно улыбаясь.

Все, что бы она ни говорила, тут же встречало поддержку Тома.

Прежде чем подать на стол яблочный пирог, она поставила перед братом сладкий творог с мускатным орехом и сливками, мелкие черные сливы, заодно подала тарелку и ложку, приглядывая за ним, словно, он был ребенком.

Том наблюдал за ней влюбленными глазами и даже погладил ей руку, когда она проходила мимо. После обеда Джордж вдруг произнес отчаянно, безразличным тоном:

— А вы не собираетесь дать Сирилу стаканчик виски?

В лице его отчетливо проступили следы борьбы между стыдом и надеждой.

В комнате воцарилось молчание.

— Ага! — сказал мягко старик. — Ладно, так и быть. Плесни ему каплю.

— Да! — добавил Том просительным тоном.

Все мужчины в комнате с трепетом ожидали окончательного приговора женщины.

— Я не знала — сказала она ясно, — что Сирил любит виски.

— Да мне все равно, — ответил я и покраснел. Я не смел спорить с ней. И старик тоже не решался. Мы просто ждали.

Подержав нас в этом состоянии несколько минут, она вышла в другую комнату, и мы услышали, как она отпирает дверь. Эмили принесла бутылку, на дне которой было около полупинты жидкости, и пять стаканов.

— А мне не нужно, — сказал старик.

— Мне тоже, — заявил Артур.

— Ты будешь, Том? — спросила она.

— А ты хочешь, чтобы я выпил? — спросил Том, улыбаясь.

— Я нет, — ответила она резко. — Я вообще не хочу, чтобы кто-то пил. Вы видите результаты перед собой. Но если Сирил будет пить, вы тоже можете выпить по стаканчику с ним.

Том был очень доволен ею. Мне и мужу она налила полные стаканы.

— Хватит, хватит! — сказал он. — Отдай это Джорджу. А мне не надо так много, ровно на два твоих пальчика, ты же знаешь.

Но она подала ему полный стакан, а когда Джордж получил свою долю, в бутылке оставалась всего капля. Эмили холодно посмотрела на пьяницу, когда тот потянулся за стаканом.

Мы с Джорджем беседовали, пока мужчины курили.

— Ты видел мою семью? — спросил он. — Да! Не так все плохо, правда, с детьми порядок, верно? Они мягкие, это все мамино воспитание. Слишком балует их, не дает мне слова сказать. Я бы воспитал их иначе, ты знаешь.

Том взглянул на Эмили и, заметив, что она сердится, предложил ей пойти посмотреть на скирду. Я смотрел вслед этому широкоплечему мужчине, шагавшему рядом с ней. Она была настоящей хозяйкой, спокойной и самоуверенной, он — ее мужем и слугой.

Джордж рассказал о себе. Если бы я не знал его, то вряд ли поверил, что все это говорит он, а не кто другой. Настолько глупой показалась мне его похвальба.

Старик встал и сказал, что нужно доделать кое-какую работенку. И он ушел вместе с младшим сыном.

Джордж продолжал свой глупый монолог, жестикулируя и мотая головой. Он нес всякую околесицу, и когда мы вышли из дома и отправились в поля. Я испытывал к нему отвращение.

Он выглядел и говорил, как самое последнее ничтожество. Серые куропатки бежали по пустому полю. Мы медленно брели сквозь легкий сентябрьский туман, ступая неспешно и осторожно, потому что он был слишком слаб и плохо держался на ногах. И все равно он старался поддерживать беседу. Не замечал серых куропаток, хотя поел вместе со мной черной смородины, встреченной на пути. А когда я потянул к себе гроздь ягод с живой изгороди, он без всякого интереса посмотрел на красно-зеленые ягоды в моей руке.