Мишель Ричмонд - Год тумана

— По крайней мере она не страдает. — Джейк долгое время исподволь приучал себя к этой мысли, и теперь настаивает на этой версии, как будто ему предъявили неопровержимое доказательство. — По крайней мере ее не мучают ни страх, ни боль.

За месяцы, миновавшие со дня исчезновения Эммы, Болфаур очень помрачнел и перестал походить на человека, за которого я некогда собиралась выйти замуж. Но сегодня он словно оживает — разглаживается лоб, расслабляются мускулы. Теперь выражение его лица граничит с умиротворенностью.

Я не в силах разделить его странную радость. Мне плохо. Джейк внушил себе, что Эмма мертва, дабы сохранить рассудок. Ему проще поверить в смерть дочери, нежели думать о ее страданиях на этом свете.

Примерно в десять часов Джейк встает, идет на кухню и убирает суп в холодильник. Потом поднимается наверх, принимает душ и спускается уже в халате. Стоит на нижней ступеньке лестницы и смотрит на меня.

— Останься.

Впервые после поездки в морг он предлагает мне свою кровать. Мы не занимаемся любовью. Даже не разговариваем. Но так приятно вместе лежать в постели, соприкасаясь щиколотками. Даже ничего не имею против его храпа.

Лежу без сна и размышляю, не в силах поверить в туфельку как в последний довод. Находку туфельки на Бейкер-Бич можно объяснить сотней причин. Например, Эмма захотела разуться. Я не позволяла ей этого делать, потому что на Ошен-Бич полно битого стекла, но, может быть, убежав далеко вперед, она все-таки нарушила мой запрет. Или же похититель завоевал доверие девочки, разрешив сделать то, что запрещала я. А возможно, похищение продумали до мелочей и преступник переодел малышку, а потом выбросил прежнюю одежду.

Почему только одна туфелька, а не две? И где тело? Пока его не найдут, ничего нельзя сказать наверняка. Плюс тысячи звонков в штаб и сотни писем на сайт. Всего два дня назад жительница Сан-Франциско, проводящая отпуск во Флориде, сообщила, будто видела девочку, похожую на Эмму, в Форт-Уолтон-Бич. След ни к чему не привел, но по крайней мере нам не перестают звонить и писать. Если хоть кто-то из этих людей окажется прав — Эмма, возможно, жива.

Шербурн много раз повторял свою версию, но детектив говорит так лишь по незнанию. Мысленно я бесчисленное множество раз прокручивала в голове этот вариант. Может быть, Эмма неверно оценила расстояние до воды из-за тумана? Может быть, увидела морского ежа и на минуту забыла свой страх? Снова возвращаюсь к одному и тому же ответу, и это в меньшей мере статистическая вероятность, нежели слепая вера: Эмма не могла утонуть, поскольку это значило бы, что она мертва и нет причин продолжать поиски.

Как-то читала статью о слонихе, у которой родился мертвый детеныш, и она толкала безжизненное тельце в течение трех часов. И случилось чудо: слоненок ожил. Мать буквально силой заставила сердце новорожденного работать. Животное действовало, побуждаемое исключительно инстинктом.

В то время как память — лишь хранилище воспоминаний, подверженных влиянию извне, инстинкт заложен глубоко внутри. Память может обмануть, направить по ложному пути, загнать в тупик. Я готова признать, что память иногда подводит, но инстинкт — надежный и непоколебимый — твердит, что Эмма жива. Не «возможно, жива». Не «я надеюсь, жива». Бывают случаи, когда инстинкт не сомневается. Эмма жива и ждет меня.

На следующее утро еду на Бейкер-Бич. В тумане виднеются арки моста Голден-Гейт. Сегодня никто не загорает — слишком холодно; только двое подростков, расположившись на скамейке, едят рогалики и пьют кофе. Парень сидит лицом к столу, а девушка — лицом к молодому человеку, обвив ногами его талию. Смотрю на эту парочку, которая не замечает ничего вокруг себя, и вспоминаю первые дни с Рамоном, когда я с нетерпением дожидалась большой перемены. Звенел звонок, я вскидывала рюкзак на плечо и неслась на улицу, где ждал Рамон в потрепанном джипе. Иногда мы ехали в кафе и обедали рыбными котлетами, но чаще отправлялись прямо к нему. Там спешно раздевались и забирались в постель, памятуя о том, что мне никак нельзя опоздать на урок французского. Секс был очень хорош, и я вспоминаю о нем до сих пор. Впрочем, иногда гадаю, не смотрю ли на свое прошлое сквозь розовые очки. Возможно, Рамон лишь казался мне тогда феноменальным любовником — ведь сравнивать было не с кем.

Бреду вдоль пляжа, среди скал и высматриваю то, что мог не заметить турист. Увы, нахожу только мусор — пустые банки из-под пива, старую кепку, стертый голландский гульден, совершенно здесь неуместный, как будто его вымыло на берег после кораблекрушения. Представляю себе Эмму, которую тащат за скалы. Не могу выбросить эту картину из головы. Может быть, Джейк и прав.

По пути домой заезжаю к нему, но Болфаура нет. Звоню в штаб и дожидаюсь двенадцатого гудка; не отвечает даже автоответчик. Поднявшись к себе, несколько часов отвечаю на письма и, как обычно, обзваниваю больницы. У меня есть список всех больниц в стране. В течение последних месяцев я позвонила в каждую из них по крайней мере однажды, и теперь звоню по второму разу. Всегда одно и то же — трубку берут врачи, которым вечно некогда, я диктую описание Эммы и слышу в ответ нетерпеливое: «Здесь нет этой девочки».

Уже почти полдень, когда выхожу из дому. На улице солнечно. Это главный плюс жизни на шумном Потреро-Хилл. Когда мы с Джейком впервые решили пожениться, то немедленно условились продать его дом в туманном районе Сансет и купить новый где-нибудь здесь, но с тех пор цены на недвижимость взлетели буквально до небес. Прежде чем Эмма пропала, я частенько задумывалась о том, буду ли скучать по своей улице с ее своеобразным обаянием, по викторианским особнячкам с облупленными фасадами, аккуратными клумбами и миниатюрными садиками, по круглосуточному гулу машин. Мне нравилось гулять по этому району пешком — порой целые дни просиживала в кофейне «Фэрли», бродила вдоль книжных полок в магазине «Кристофер» или ела барбекю. Теперь витрины моих любимых забегаловок украшены фотографиями Эммы, и я уже не помню их оформление до того, как кошмарное неведение стало единственным содержанием всей моей жизни.

Когда дохожу до Кастро, джинсы и футболка буквально мокры от пота. Я заглядываю в окно штаба и оказываюсь нос к носу с Брайаном, который сдирает со стекла остатки клейкой ленты. Фотографии Эммы исчезли. Телефоны, столы, стулья и рация — тоже. В штабе, вместо полудюжины добровольцев, теперь один Брайан.

— Что случилось? Где все?

Парнишка слезает с табуретки.

— А вы не знаете?

— Не знаю — что?

— Мистер Болфаур позвонил сегодня утром и приказал закрываться.

— О чем ты?!

— Полиция официально прекратила расследование.