Санта Монтефиоре - Соната незабудки

Леонора принадлежала матери. Алисия принадлежала исключительно самой себе. После отъезда Эмили Харрис Леонора просто «приросла» к матери и закатывала истерики всякий раз, когда та скрывалась из виду. Если бы не холодная независимость Алисии, Одри ночью забирала бы к себе в кровать обеих девочек. Но Алисия могла спать где угодно, и ей ничего не было нужно, кроме ночной сорочки и матраца (правда, идеально отглаженной сорочки, потому что мельчайшая складка вызывала у девочки приступы злости и раздражения). Обычно Одри баюкала Леонору на руках до тех пор, пока ребенок не погружался в дрему, счастливо прижавшись бледным личиком к материнской груди. Сесил пытался убедить жену не брать дочь в их общую постель, но потом понял, что это ему не удастся. Казалось, Одри не может оторваться от малышки. И Сесил спал в своей гардеробной, оставив супружеское ложе матери и ребенку, и возвращался только по выходным, настояв, чтобы Леонору укладывали спать в ее кроватку, даже если она всю ночь будет отчаянно кричать.

Леонора обожала сестру с той же страстью, с которой Одри когда-то обожала Айлу. Она смотрела на нее с восторгом и восхищалась любым ее поступком. Алисия была удивительно одаренным ребенком и мгновенно усваивала все, чему ее учили. Для Алисии не существовало непреодолимых трудностей и недостижимых целей; с ее красотой и способностями она могла завоевать все что угодно, кроме себя самой. Ей понадобится целая жизнь, чтобы понять, что самый страшный дьявол, которого ей надо одолеть, живет в ее душе.

Леонора же, наоборот, была нежной и рассудительной, как мать. Однако природа лишила ее внешней привлекательности, бывшей одной из сильных сторон Одри. Леонора была обыкновенной девочкой с тоненькими каштановыми волосами и торчащими ушками, но это не имело значения, потому что, добрую и вежливую, ее любили все, кроме Алисии, которая презирала слабость. Чем больше боли она причиняла сестре, тем больше Леонора восхищалась ею, и эта слепая преданность подстегивала Алисию совершать дурные поступки. Мерседес, домработница-мексиканка, которая сама не отличалась особой красотой, качала тяжелой от огромного количества суеверий головой и утверждала, что хорошая внешность — работа дьявола.

— Красота Алисии станет бичом для многих достойных мужчин, — грустно предрекала она, — а вот Леонора найдет счастье, потому что черты лица ее никого не введут в заблуждение.

Мерседес прятала свои полные ноги под длинной юбкой, а все рецепты — под клеткой попугая Лоро, который научился идеально подражать ее голосу. Голос Лоро звучал так убедительно, что когда Оскар, шофер, появлялся на пороге кухни и упрекал Мерседес в том, что она смеет требовать от него « подать кофе », та грозила ему пальчиком, не осознавая, что на самом деле с просьбой к Оскару обратился проказник-попугай. Всякий раз, рассерженная, она выставляла шофера за порог, а Лоро тихо смеялся в клетке так, как это делал Оскар, когда подглядывал за Мерседес, спрятавшись за дверью кладовой.

Мерседес любила детей. Ее собственные дети, отцами которых стали носильщики, садовники и шоферы со всего Херлингема, бегали по улицам, словно бездомные дворняжки. С огромной гордостью она часами развлекала близнецов, открывая им тайны кухни, но очень быстро пришла к выводу: если Леоноре нравился весь процесс приготовления — от теста до готового блюда, то Алисии все очень быстро надоедало. Единственное, что доставляло Алисии удовольствие — заливать глазурью и украшать готовые блюда. Мерседес не упускала возможности приструнить Алисию, когда та пыталась испортить кулинарные произведения сестры. В это же время Лоро громко кричал из глубины комнаты: « Mala niña! Ja! Ja! Ja! Mala niña! » [6] Плохая девочка! Да! Да! Да! Плохая девочка! ( исп. ). , наблюдая своими черными глазками, как Алисия хитро выкручивалась из этих ситуаций, пуская в ход свое удивительное обаяние, обняв няньку за толстую талию и притворяясь, что любит ее. На самом деле Алисия не любила никого, кроме себя.

К огромному облегчению многих жителей Херлингема, в апреле 1960 года отошла в мир иной Филлида Бейтс. Некоторые пришли на ее похороны из чистой вежливости, другие, например Шарло Блис, повинуясь ощущению, что их собственная смерть притаилась где-то очень близко в ночных осенних сумерках. Возможно, кто-то верил, что уважение к почившей и набожность смогут удержать смерть на расстоянии, хотя бы ненадолго. Дряблое тело Филлиды наконец-то умерло, съеденное изнутри своей же собственной ядовитой кровью. Оно превратилось в кучку сухих костей и изможденной кожи. От нее так мало осталось, что гроб, в котором она лежала, был маленьким и легким. Уход Филлиды не интересовал никого, кроме шестилетней Алисии, увлеченной таинством смерти и страшной таинственностью, которую это событие всегда влекло за собой. Она притаилась у ворот школы и с широко открытыми от любопытства глазами наблюдала за мрачной процессией, выходящей из церкви. Девочка вдыхала тяжелый аромат лилий, который смешивался со сладким запахом смерти, и чувствовала, как холодная дрожь пробегает вдоль позвоночника.

— Пойдем отсюда, милая, — прошептала мама, крепко держа за руку Леонору. — Пускай люди поплачут.

— Но они не оплакивают умершую, — сказала Алисия и улыбнулась, не отрывая глаз от похоронной процессии.

— Не говори глупостей, Алисия, — возмущенно возразила мама.

— Тогда почему полковник гладит миссис Блис по попке?

Одри к своему ужасу убедилась, что ребенок прав — рука полковника бесцеремонно ласкала жену.

— Он просто поправил ее платье, милая, — торопливо сказала Одри, ускорив шаг, чтобы увести Алисию.

— Но жене полковника это очень нравится, — сказала Алисия и захихикала. — Смотри, она улыбается…

Сесила очень огорчал тот факт, что учителя Алисии без конца жаловались на поведение девочки. Они утверждали, что она, будучи слишком развитой для своего возраста, сбивала с пути истинного весь класс и часто обижала младших. Пожимая плечами, они с раздражением заявляли, что не могут с ней справиться. Поэтому Сесил стал уделять больше внимания дисциплине, и даже позволил себе пару раз отшлепать ее, когда она пыталась ему дерзить. По его мнению, безобразное поведение даже шестилетнему ребенку не должно сходить с рук. Но ничего не помогало — Алисия была безнадежно испорченной. « Ее обаяние срабатывает, быть может, с мамой и с тетушками, — думал Сесил, — но на меня оно не действует! »

Одри и слышать не хотела о том, что ее дочь может в чем-то быть далека от идеала. Алисия могла хныкать, закрыв лицо руками, патетично заявлять, что ее отец — чудовище и что она совсем его не любит, а мамочку, напротив, обожает. Затем дрожащей рукой она утирала крокодиловы слезы, которые при необходимости снова лились, как из лейки. А Одри крепче прижимала к себе свою маленькую девочку, вспоминая те девять месяцев, которые носила ее в себе, и обещала, что поговорит с отцом и учителями и объяснит, что Алисия — одаренный, чувствительный ребенок, который еще слишком мал, чтобы отвечать за свои поступки. Одри была уверена — если Алисия научится вести себя согласно принятым в обществе правилам, из нее вырастет прекрасная девушка. Но со временем количество проблем только росло, и Форрестеры были вынуждены перевести дочь в другую школу. Одри обвиняла учителей, Сесил — Алисию, а Алисия винила всех, кроме себя.