Миранда Гловер - Шедевр

К моему разочарованию, когда я позвонила, Эйдан был занят. Я должна была устроить повтор «Обнаженной в росписи» для универмага «Селфидж». Представление должно было состояться в четверг. После того как я расстанусь с деньгами, мне совсем не захочется в чем-либо участвовать. К тому же времени оставалось все меньше.

— Ты в долгу перед Селиной, — сухо сказал Эйдан, когда, наконец, подошел к телефону, — и это хорошая реклама перед аукционом.

Селина — это независимый организатор выставок, пару лет назад мы с ней поссорились. Я должна была стать основным художником на запланированной ею выставке, но не смогла представить работы, что не только провалило выставку, но и испортило отношения с найденными ею спонсорами. Сейчас у меня есть возможность все исправить. Я не собиралась разубеждать Эйдана. Это хорошая возможность залечить старую рану, ведь с тех пор как я занялась серией «Обладание», позиция Эйдана по отношению ко мне ужесточилась.

— Ты поедешь со мной? — спросила я.

— Нет-нет, я не могу, — ответил он.

— Может, заедешь после? — я пыталась подлизаться. — Как тогда? Поможешь мне смыть с себя хну?

Я надеялась, что воспоминания о том счастливом времени растопят его сердце, но тон Эйдана остался отстраненным.

— Не знаю, смогу ли я приехать. Позвони, когда закончишь. О, кстати, Линкольн обещал быть там вместе с оператором. Он сказал, что ему нужен материал для документального фильма, который будет идти по четвертому каналу. Для него это прекрасная возможность снять несколько замечательных кадров.

Я вызвала такси до Клэфема. Со своих двух счетов в банке я сняла двадцать пять тысяч купюрами по пятьдесят фунтов, и теперь деньги лежали в старом красном чемодане. Сидя на заднем сиденье машины, ехавшей по указанному адресу в южную часть города, я чувствовала невероятное напряжение. Я не знала, чего мне ожидать. Кенни ничего не объяснил. Я переживала, что это, возможно, надувательство, а также изо всех сил надеялась, что он не причинит мне зла. Это был риск без возможности отступления. Единственная предпринятая мною мера предосторожности — это оставленная на кухонном столе записка с адресом. Если со мной что-нибудь случится, то будет, по крайней мере, известно, куда я поехала.

Когда машина свернула на пригородную улочку и подъехала к ничем не примечательному дому с балконами, я попросила водителя подождать. Стоял полдень, вокруг царила атмосфера повседневного спокойствия и скуки. На мне были темные очки и шляпа, чтобы никто не узнал; я подошла к двери, нажала на кнопку звонка и стала ждать. Я заметила, как шелохнулась тюлевая занавеска, затем дверь медленно приоткрылась. Из-за нее на меня смотрела женщина примерно моего возраста, чем-то напоминавшая мышь. Рядом с ней, цепляясь за ее колени, стоял ребенок. Судя по всему, женщина нервничала сильнее, чем я, и мне тут же стало жаль ее. Было заметно, что за время жизни в этом квартале она повидала многое. Вокруг ее глаз залегли морщинки, вызванные постоянным беспокойством, волосы давно нуждались в мытье. Старые рваные джинсы и укороченная футболка выдавали ее полноту, в пупке торчал фальшивый бриллиант.

— У меня есть кое-что для Кенни, — спокойно сказала я.

Женщина кивнула и протянула мне большой коричневый сверток. Я подумала, что, может, стоит открыть его до того, как передать ей чемодан, но потом решила, что это неважно. Я пошла на риск, и теперь нужно быть последовательной. Женщина избегала моего взгляда, когда я передавала деньги, а затем дверь резко захлопнулась, прежде чем я успела вымолвить слово. Я повернулась, пошла обратно к такси и попросила водителя отвезти меня в «Селфидж».

По пути я вскрыла сверток и вытащила три рисунка. Я смотрела на свои старые эскизы, испытывая смешанные чувства. К моему удивлению, Кенни бережно хранил их: бумага была ветхой, но рисунки почти не выцвели. Я сделала их очень давно, но до сих пор помню каждую линию. Сходство было поразительным. Тонкие четкие линии, сделанные чернильной ручкой, были навеяны творчеством Климта, неприкрытой сексуальностью, сквозившей в его творчестве. Содержание рисунков было достаточно фривольным: все три изображали в разных ракурсах, как мы с Кенни занимаемся любовью. Я с облегчением вздохнула: в конце концов, этого не увидит публика. Я поступила правильно, выкупив рисунки, теперь они мои; и еще я рада, что Кенни Харпер и его подружка не смогут больше бесстыдно рассматривать их.

Машина остановилась рядом с универмагом «Селфидж», я взяла пакет и вышла. Какое забавное совпадение — именно сегодня мне придется раздеться перед публикой и голой лежать под пристальными взглядами.

Кэти встретила меня у служебного входа.

— Ты изображаешь ноябрь, — сверилась она со своими записями, когда мы быстро вошли. — Сначала Летти Сайкс прочтет отрывок из своей книги, потом выступаешь ты, а после вы подпишете книги всем желающим.

— А можно я сначала раздам автографы, а потом уеду, как только представление будет окончено? — умоляющим голосом спросила я.

— Я подумаю, что можно сделать, — пообещала Кэти.

Летти Сайкс интересовалась моей жизнью и творчеством в рамках работы над очередным томом из серии о британских современных художниках. Универмаг рекламировал книгу и всю серию, а также оплачивал банкет. Это была такая новая, довольно своеобразная манера — универмаг помогает издателю опубликовать книгу об изящных искусствах, при поддержке галереи Тейт. Все пытались понять феномен устойчивого общественного интереса к современному искусству, с целью проверить, можно ли на нем делать бизнес и получать с этого прибыль. Своего рода пробный камень для будущего делового сотрудничества.

Охранник с безвольным лицом провел нас во временную галерею, оборудованную днем раньше. Знакомый мне алый шезлонг стоял в центре высокой белой сцены, возведенной рядом с отделом одежды для подростков. Торговля сегодня велась до поздней ночи. Подразумевалось, что покупатели будут еще ходить по универмагу, когда начнется презентация книги, и, таким образом, составят свое представление о том, чем на самом деле является современное искусство. Раздавались пронзительные звуки поп-музыки, несколько любопытных покупателей толклись вокруг, просматривая выложенные огромной пирамидой книги. Какой-то ребенок с сопливым носом и покрытым прыщами лицом носился вокруг сцены, и, казалось, вот-вот налетит на шезлонг. Со своего места мне было хорошо видно, как скелетообразная, затянутая в фиолетовый костюм Селина ринулась к сцене: завидная прозорливость. Она подбежала как раз в тот момент, когда ребенок уже собирался вытереть липкие, в слизи, пальцы об алый шелк.

К семи часам я подписала двести пятьдесят книг и, сняв одежду и разрисовав себя стихами, разместилась в шезлонге, перед которым поставили белый занавес. Настроение прошедшего дня странным образом соответствовало самому унылому месяцу из всей серии: