Мила Бояджиева - Поцелуй небес

О чем говорили они, или просто молчали - два человека - большой и маленький, поддерживая и согревая друг друга над катившим сизые волны морем?

У вернувшейся в машину Виктории были другие глаза - дерзкие и азартные - отцовские.

- Мы приедем сюда еще, пап? Море такое сильное...

- Тетя Катя, - неожиданно бодро обратилась к притихшей женщине Вика, - А вы какую-нибудь песню про море знаете?

- Очень даже много. Море-то огромное и всем, на него глядя, петь хочется. Тебе какую - старинную или новую?

- А ту, что Утесов пел: "....в цветущих акациях город..."

- "У Черного моря..." - подхватил Алексей. Катя взмолилась:

- Алексей Остапович, выйдите из хора! Ты знаешь, Вика, твой отец единственный человек из всех, кого я встречала, в исполнении которого невозможно узнать даже самого простенького и популярного мотива.

- Вот и неправда! У меня свой репертуар и в нем я неподражаем. - Он приосанился и затянул на полном серьезе: "Цветы роняют лепестки на песок..." Катин уверенный голосок помог справиться с мелодией, Вика захлопала в ладоши:

- Еще, еще! "Живу без ласки..." Горланя от всей души, они подкатили к дому, где у подъезда, ловко пасуя о стену футбольный мяч, поджидал Максим. Уже выбираясь из автомобиля, Катя с Алексеем дотягивали "Всегда быть в маске, судьба моя!" В доме Катя засуетилась, накрывая стол.

- Давай, Вика, выгружай быстренько все из холодильника, раскладывай в салатницы, - попросила девочку, и та все аккуратно, без лишних вопросов выполнила. Катя косилась на гостью, расставляющую тарелки, и думала: "Да не такая уж она и дурнушка. Ножки длинненькие и золотистые кудряшки у висков!" Потом спохватилась, принесла свой подарок:

- Смотри, Вика, у меня кое-что для тебя имеется. Это сейчас очень модные заколки, если волосы распустить и с двух сторон подколоть, бусинки будут как бубенчики. Давай попробуем!

- Маме нравится, когда у меня аккуратно заплетены косы. А всякие штучки пластмассовые - это вообще дурной вкус.

...Детям отвели отдельную комнату, служившую спальней, а в столовой разложили на ночь софу. Алексей застал Катю на кухне, наводящей порядок в шкафу с излишней старательностью.

- Катя, я должен с тобой поговорить, - начал он таким тоном, что Катя выронила банку с корицей. Она сразу поняла о чем пойдет речь: о разлуке. И оттого, наверно, что часто в отсутствии Леши воображала себе этот разговор, никак не могла ухватить сейчас суть его слов. А ухватив, оторопела. Алексей говорил о том, что не имеет права обременять Катю двумя взрослыми детьми и предлагал перебраться в цирковое общежитие, предоставив Катерине возможность "нормально устроить свою жизнь".

- Значит, ты меня отпускаешь... - коротко подвела итог его монологу Катя. И замолчала, не в состоянии разобраться в нахлынувших на нее чувствах: злости на Евгению, повесившую дочь на шею отцу, на Алексея, защищавшего поступок бывшей жены и одновременной жалости к этому удивительному мужику, взвалившему на себя бабью долю.

Больше всего, конечно, было жаль себя, и Катя заплакала над рассыпанной, иноземным счастьем пахнувшей корицей, подгоревшей чугунной утятницей, над своим обоженным еще вчера в хозяйственной спешке, заклеенный промокшим пластырем пальцем, над ненужными Вике заколками и всеми мелкими, злобными мелочами, что оставляют на теле жизни кровавые отметины.

Тяжелая волна неказистых, недобрых событий вдавливала ее в старость, в болезни, в одиночество, страх, а маленькие цепкие, ядовитые пустяки разрушали исподволь тяжким трудом отвоеванное благополучие. Ей хотелось кричать, обвинять, ранить... Но Катя была сильной девушкой, прошедшей суровый тренинг сиротской биографии - она смолчала, придавив свою боль. Леша обнял ее, тряс, тормошил, заглядывая в глаза:

- Да что с тобой? Ну скажи что-нибудь! А она молчала, впав в оцепенение. Минуту, две...

Слезы еще не высохли на щеках, скатываясь к остренькому с ямочкой подбородку, а в голубых глазах засветилась детская радость:

- В театре к новому году будут квартиры распределять... Нам полагается трехкомнатная, если бы, конечно, - Катя с вызовом посмотрела на Алексея: - Если бы мы были семьей. .... В конце ноября в районном ЗАГСе был зарегистрирован брак Екатерины Шубиной и Алексея Козловского в присутствии свидетелей и гостей, купивших новобрачным к свадьбе пылесос "Тайфун". 9

Козловская - отличная фамилия для певицы. Только все обязательно интересуются, уж не родня ли Катерина знаменитому тенору? На что она отвечала отрицательно, делая загадочное лицо. Квартиры трехкомнатной молодоженам, конечно, не дали. Выделили две комнаты с соседкой, объяснив, что старуха под боком для семьи - явление весьма перспективное. Глядишь освободит жилплощадь. К тому же дом кирпичный, старый, от театра не очень уж далеко. И на том - спасибо: свой угол, хозяйке не платить, да и соседка оказалась очень полезная, такую еще поискать надо и за здравие молиться, а не смерти ее поджидать.

Августа Фридриховна свой возраст не скрывала: семьдесят, оно и есть семьдесят. Только, если прикинуть, что она, как говорила, уже при НЭПе была лучшей портнихой в Москве, то семьдесят, вроде, не выходило. А какая разница? Была она чистоплотной и подтянутой, встречая клиенток в строгом коричневом платье с атласной подушечкой на запястье, поблескивающей булавочной щетинкой.

Целые дни Августа Фридриховна просиживала в своей комнате, откуда доносилось тарахтение ножной швейной машинки, почти заглушенный громкими радиоголосами. Она предпочитала "Маяк", причем, на полную катушку и не потому, что была туга на ухо, а просто смертельно боялась каких-то фининспекторов, скрывая шум своей надомной деятельности. Проблема одежды стояла ребром в стране повального дефицита, а в среде артистической, где пропасть между бытием в свете рампы и существованием за ней, зияла с гибельным размахом, модная и особенно "фирменная" одежда имела почти мистический смысл, управляя чувствами и даже судьбами. Катя ухитрялась держать фасон, но какими силами! Ее никто не видел без спиц - будто этот инструмент материального выживания прирос к быстрым пальцам. В трамвае, буфете, на собраниях и даже за кулисами она не переставала вязать, бросая рукоделие прямо перед выходом на сцену. Вылетала на свет рампы - яркая, как Жар-птица, щебетала о своих поместьях, с французским прононсом небрежно произносила графские титулы, не глядя швыряла меховые накидки молчаливому лакею, сообщала не ведающему подобных забот залу сногсшибательную сумму, оставленную только что в горном доме Монте-Карло, жаловалась на скучный парижский свет, оставленный ради любви к безродному музыканту, поэту или художнику. Пела Катя так, словно изъяснение чувств в музыкальной форме было естественным состоянием ее птичье- пестрого, оборчато-газового существа.