Александр Горбачев - Песни в пустоту

Дмитрий Спирин

После закрытия “Дремы” Епифанцев получил предложение делать похожую программу на ТВЦ, куда и перетащил всю свою тусню, а также сделал мне предложение сниматься у него. Это всегда было моей нереальной мечтой – быть частью чего-либо подобного. Новый проект получил название “Культиватор”, программа была еженедельной. От “Дремы” там остался только дух, форма была абсолютно другая. Передача шла в прямом эфире, с врезками клипов и заранее записанных кусков. Мне приходилось заучивать огромные куски диалогов и монологов, написанных Олегом Шишкиным, постоянным Володиным сценаристом. Олег писал немыслимо остроумные, смешные и абсурдные штуки. Сейчас он известный писатель, вы найдете его книги в любом крупном книжном магазине. Мы круто веселились, изготавливая столь высокобюджетный продукт, как телепрограмма. Мы как могли издевались над социумом и обывателями, включавшими в субботний вечер ТВЦ, канал московской мэрии. Веселуха продлилась недолго, через несколько месяцев нас закрыли.

(Из книги “Тупой панк-рок для интеллектуалов”)

Александр Кондуков

Мне хорошо запомнилась вся эта чушь, которую Шишкин и Епифанцев вкладывали в уста Анфисы и других нескладных актеров-ведущих. Это был бесконечный телеспектакль-деконструктор, создатели которого честно выжимали из себя весь сок. Надолго их, увы, не хватило. Когда программа “Дрема” шла внахлест с телешоу “Знак качества”, это рождало абсолютно ураганный эффект бесконечного фрик-шоу, что идеально шло под ночное распитие водки в общаге, бесконечное прослушивание Мэрилина Мэнсона и психоаналитическую болтовню. Таким образом рождалось совершенно новое захватывающее телевидение, частью которого становились твои друзья и соседи. Все мы, учась во ВГИКе, в принципе понимали, что ребятам охуительно повезло: они нашли деньги под реализацию всех волнующих нас тем и способы демонстрации своего отвращения к обществу потребления и мещанству. Прежде всего, это было искусство протеста – и “Дрема”, и “Знак качества”. Очень яркого и, как все протесты, бессмысленного. Он очень недолго существовал. И слава богу, что недолго, иначе бы он быстро всем наскучил, и из окололегендарного статуса весь этот “дрема-мир” превратился бы в визуальное графоманство. Там и так это чувствовалось, так что закрыли проект вовремя.

Владимир Епифанцев

Мы были нонконформистами в чистом виде. Это была аномалия – как прыщ, который созрел в какой-то момент и лопнул. Нам не было никакого дела до привычного порядка вещей. Мы как вошли на телевидение извне, так и просуществовали в этом состоянии аномалии полгода. Посыла нонконформистского мы не имели в виду – мы просто такими были. Мы никого ни к чему не призывали. Мы были такими, какие есть, и делали то, от чего сами перлись.

Слово “андеграунд” недаром в буквальном переводе означает “подвал”. В Европе независимая культура традиционно и очень тесно связана со сквотами – то есть с пустующими помещениями, которые нелегально заселяют и обустраивают самопровозглашенные художники, музыканты и прочие деятели культуры и искусств. В сквотах устраиваются клубы и галереи, проходят перформансы и концерты, там же живут их создатели. Власти, как правило, смотрят на это сквозь пальцы – в конце концов, лучше уж подпольная жизнь, чем разруха и обветшание. В датском Копенгагене благодаря сквотам прославился целый район – Христиания. В Голландии дошло до небольшой войны между сквоттерами и полицией на амстердамских улицах – и в конце концов местное правительство приняло закон, согласно которому бесхозное здание может быть отдано тем, кто его занял, если они докажут в суде, что будут использовать его лучше и выгоднее, чем прежний хозяин.

В России сквоты толком не прижились – даже самые радикальные музыкальные заведения вроде уже описанных нами “Там-Тама” и “Клуба имени Джерри Рубина” все-таки ориентировались именно что на слово “клуб”, а значит, так или иначе договаривались с владельцами помещений и подчинялись какимникаким формальным законам. Впрочем, в 90-х, когда здешняя власть смотрела сквозь пальцы примерно на все, включая саму себя, сквоты все-таки сыграли свою роль. Возникновение местной рейв-культуры напрямую связано с питерскими сквотами – именно в занятых диджеями и музыкантами огромных старых квартирах в шикарных дореволюционных домах проходили первые вечеринки. В Москве с этим делом все было несколько хуже. То есть сквоты, разумеется, были, но недолго – и обитали в них в основном художники, а не музыканты (скажем, заметную роль в развитии здешнего современного искусства сыграла “Галерея на Трехпрудном”, собственно, и представлявшая собой сквот, жители которого еженедельно устраивали самые дикие выставки и перформансы). Но были и исключения. Заброшенное заводское помещение неподалеку от метро “Новокузнецкая”, нареченное “Фабрикой кардинального искусства”, полностью соответствовало своему названию: в конце 90-х именно оно стало главным домом и идеологическим центром московских индустриальщиков – и “Собаки Табака”, разумеется, имели к этому самое прямое отношение.

Владимир Епифанцев

Я с самого детства чувствовал себя отщепенцем и всегда находился в состоянии протеста. Поэтому мой сквот был органичным продолжением меня и моих представлений о жизни. Я там жил и делал спектакли. Это место нашли Алексей Тегин со Славой Пономаревым, следом и я подтянулся. Они заняли левое крыло, я – правое. А потом, когда я строил театр, мне уже помогала только мама – остальные отказались, не поверив, что у этого пространства есть будущее. Где-то полгода продолжалось строительство, и потом уже туда подтянулся тот же Роберт. Я не возражал. Там шла и концертная деятельность, и спектакли, и театральный фестиваль у нас там засветился. Были музыкальные перформансы – как отрепетированные, так и абсолютно спонтанные.

Алексей Тегин

У нас был сквот на Болотной площади. Там стоял домик, на первом этаже которого ночевали водители поливальных машин. У них сменная работа была. Они рано утром просыпались, заводили машины и ездили по Москве. Вечером напивались и засыпали. А второй этаж захватили мы. У нас там стояла аппаратура, и мы лупили индастриал какой-то, тибетскую музыку, все вперемешку. Место отличное было. Публика ходила. А потом нам позвонили и сказали, что если вы до девяти утра оттуда не уберетесь вместе с вашей аппаратурой, со всем, экскаваторы этот дом счешут. И мы, значит, поздним вечером со Славой Пономаревым подъехали – машина у нас была, – вытащили все, но куда это везти? Увидели арку, я говорю: пошли в эту арку. И мы зашли в Роснефть, она как Пентагон сделана, внутри пусто. Вдруг видим – там руины какие-то стоят без дверей. Мы зашли в помещение, а там классно. И совсем недалеко, 300 метров всего. Мы туда завезли все это наше барахло, закрыли каким-то тюлем, а утром уже я поехал на рынок, заказал доски для пола, которого там не было, железную дверь… И оказалось, что это действительно ничейная штука, это бывшие смирновские склады водочные. И мы там сделали себе базу. Потом Володька Епифанцев, приятель мой, сделал там театр.