Федор Трофимов - Мой век

— Да ну! — насмешливо воскликнул Журих. — Ишь ты! — Помолчал и уже без насмешки спросил: — На лыжах стоишь?

— Стою.

— Здоровье?

— Вроде ничего.

— Вроде Володи, — грубо передразнил Журих. — Ничего это и есть ничего. Поход — это тебе не к теще на блины. Сдашь, приотстанешь — кому с тобой возиться? И неужели же вовсе не страшно ?

— Страшновато.

— Ответ честный, — Журих сказал это, обращаясь к Королеву, таким тоном, будто сообщал ему о важном открытии.

— Не сомневаюсь, — коротко отозвался Королев.

Журих повернулся ко мне:

— Что ж, давай попробуй.

Меня зачислили на довольствие. Выдали продукты на время, оставшееся до похода, и на весь поход. Отрядный каптенармус, а проще завхоз — верткий мужичок — выложил мне буханку хлеба, черные сухари, концентраты, консервы, подал мешок с лямками, объяснив, что рюкзаков у него в запасе нет, и посоветовал укладываться не мешкая.

Партизаны были одеты в короткие, по колено, ватные полупальто. На мой пай такого полупальто не хватило. Завхоз выдал мне шинель. Она была старая и уж до того мятая — видать, давно служила простой постельной принадлежностью. Всё остальное обмундирование — шапка-ушанка, стеганая фуфайка, ватные брюки и валенки — было свое.

Получив винтовку и лыжи, я решил испытать снаряжение и самого себя. Надел шинель, опоясался невоенным узеньким ремешком, не без труда взвалил на спину будто налитый свинцом мешок, взял обеими руками винтовку и не вышел — вывалился на улицу. Там встал на заранее поставленные в удобном месте лыжи, шагнул вперед. Прошел по опушке леса вряд ли километр, трижды не удержался на ногах. Поднимался, обливаясь потом, из глаз сыпались искры. Понял — взялся за непосильное дело. А может, отказаться, пока не поздно? — спросил сам себя… Прошел еще круг, еще. Потом долго стоял в кустах против казармы, наслаждался тишиной, хрустальным морозным воздухом. Неожиданно из-за леса на противоположной стороне железнодорожного пути вырвались три самолета. Они на бреющем полете пронеслись над станцией, товарными составами, обрушив на них пулеметный огонь. На какую-то минуту исчезли, но появились вновь, и опять по рельсам пробежал свинцовый дождь, и опять они тонко зазвенели. Нежный звон сквозь оглушительный рев моторов. Да возможно ли это? Уверяю — возможно, своими ушами слышал этот нежный смертельный звон.

Я рассказал Королеву, как пробовал свои силы, признался, что проба была тяжелой. Королев понял это как намек и стал убеждать меня отказаться от похода. Я ответил:

— Ни в коем случае!

— Вы хотели, — переменил тему разговора Королев, — поговорить с Иваном Карху. Вот он сидит на топчане в сторонке, худенький, растрепанные волосы, автомат сбоку.

Я придвинулся поближе к Карху, попросил его рассказать о себе. Он усмехнулся:

— Что рассказывать. Воевать вот приходится…

— Мне о вас рассказывал комиссар. Скажите, как вам удалось захватить вражеский пулемет?

В ответ опять усмешка.

— Кто угодно захватил бы.

Я сказал Королеву, что беседа с Карху у меня не получилась. Комиссар пожал плечами.

— Ничем не могу помочь. Такой он человек.

Рано утром на следующий день отряд выступил в поход. Все были в белых халатах. Шли один за другим. Не спешили. Впереди была бесконечно длинная дорога, полная неожиданных опасностей. Надо было беречь силы для главного. Я это тоже отлично понимал, но сил хватило лишь на первые километры. Люди только еще начали разогреваться, входить во вкус, а я уже спотыкался. Усталый человек рассеян. Я не заметил довольно глубокого ухаба на лыжне и полетел вниз головой. Ну, полетел. Невелико событие, к чему его расписывать. Но дело-то в том, что снег в ту зиму был прямо-таки саженной глубины и рыхлый. Я ушел в него вместе с рюкзаком и винтовкой — весь. На поверхности остались только лыжи. То-то забавная была картина. Мужики весело потешались, извлекая меня из снежного плена, а кто-то сказал:

— Не повернуть ли этого горюна назад?

Декабрьский день короток. Незаметно сгустились сумерки. Заночевали в густом заснеженном ельнике. Развели костры, нагрели кипятку, попили чаю. Я устроился поближе к огню и тотчас же уснул. Проснулся, чувствую — вовсе окоченел. В те декабрьские дни стояли тридцатиградусные морозы. Костер потух. Пытаюсь подняться, не могу — что-то удерживает. Оказалось, примерз к земле. С трудом оторвался, побежал в лес, принес сушняку, костер снова ожил. Проснулись спавшие рядом Карху и его друг Мастинен. Попили чаю, разогрелись, подкрепились, разговорились. Стали уточнять, когда партизану тяжелее — зимой или летом.

— Всегда тяжело, — сказал Карху.

— Не говори, — возразил Мастинен, — думаю — зимой полегче, на лыжах все-таки. Особенно тебе, Иван, — чемпиону Красной Армии по лыжам.

— Вы чемпион? — спросил я Карху.

Он усмехнулся:

— Да нет же!

Я смутился. Видя мое недоумение, Карху объяснил:

— На Всероссийских лыжных соревнованиях в 1930 году занял первое место. Только и всего.

Только и всего. В этих словах, сказанных просто, без тени рисовки, был весь Карху. Он сразу завоевал мою симпатию.

Рассвет лишь обозначился, а отряд уже стал на лыжи. Я теперь шел между Карху и Мастиненом. Вчерашняя нагрузка сковала все тело. Болели не только мышцы, но, кажется, и кости. Но боль подобного рода проходит быстро. Уже к половине дня она почти бесследно исчезла.

Вторую ночь отряд провел в давно заброшенном поселке лесозаготовителей. Комфорта в промозглых бараках не много. Но отдохнули хорошо — все-таки под крышей. А потом опять шли целый день. По всему чувствовалось — приближаемся к линии фронта, вернее, к прогалине в ней, к «окну», где, по данным разведки, у противника нет не только укреплений, но и охраны. Теперь остается лишь броском перекинуться в его тыл, а там прямой путь на Паданы, где располагается вражеский гарнизон.

Отряд расположился в молодом лесу, густо поднявшемся на старой вырубке: надо было подождать разведчиков, ушедших вперед еще затемно. Они вернулись к полудню. Вместе с ними в расположение отряда прибыл и разведотряд пограничников. Журих, Королев, начальник штаба Чертков вместе с разведчиками долго сидели в наскоро собранном из хвои шалаше, склонившись над картами, не раз связывались по радио со штабом партизанского движения. Вечером поступил приказ: отряду вернуться на базу.

Неудача! Опять подвела разведка, сунулись не туда, куда следует.

Партизаны без особой радости встретили приказ об отступлении — столько прошли, столько потратили сил, и всё понапрасну. Однако и особого уныния в связи со случившимся не было. В конце концов, отчего не пережить в тепле эти дикие морозы, не встретить по-человечески Новый 1942 год, до которого осталось несколько дней. Карху не скрывал, что он доволен: