Маити Гиртаннер - И у палачей есть душа
- Название:И у палачей есть душа
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Осанна
- Год:2017
- Город:Москва
- ISBN:978-5-901293-11-9
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Маити Гиртаннер - И у палачей есть душа краткое содержание
Маити Гиртаннер, юная, полная жизни девушка, талантливая пианистка, в 1942 г. во Франции присоединилась к подпольному движению Сопротивления, противостоявшему вторгшимся немецким захватчикам. Ее схватили, подвергли страшным пыткам, она выжила чудом, но последствия пыток лишили ее возможности продолжать музыкальную карьеру, создать семью. Всю жизнь она испытывала сильные боли, но это не сломило ее. Она была уже пожилым человеком, когда встретила своего мучителя и смогла простить его. Это очень глубокий, невероятный личный опыт.
Эта книга — свидетельство о чуде прощения и любви. Мы не так много можем сделать на военном и политическом уровне, но то, что мы можем делать, — это любить тех, кто замкнулся в себе, кто отчужден от нас в семье, на работе и где бы то ни было, встречаться с ними и вместе входить в примирение и прощение.
И у палачей есть душа - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Дом, названный «Старое Жилище», Вье Ложи, был построен между 1650 и 1670 годами на самом берегу Вьенны. К нему вел тупик, отходящий от городской площади. После смерти деда его назвали тупик Поля Руньона. Это была первая улица в Боне, получившая название. Поднявшись на крыльцо в три ступеньки, вы оказывались на нижнем этаже, целиком выложенном знаменитым крупным белым камнем из Шовиньи. Этот камень, отдававший в желтизну, был мягким мелкозернистым известняком из карьера Перона в деревне Шовиньи, в пяти километрах от Бона. Из этого камня построена церковь Сен-Пьер-де-Шовиньи, великолепный храм XII века.
Справа от входа была гостиная, достаточно большая, чтобы вместить нас всех, и большая комната на две кровати; налево — столовая, за ней кухня и большая кладовая; здесь делались все хозяйственные дела, так как это было единственное помещение, снабженное водой. В остальных помещениях не было ни водопровода, ни отопления. Нам приходилось носить воду из колодца, чтобы наполнить большие баки для белья, стоявшие в кухне. Было другое время. Мы не страдали от этого. Несмотря на отсутствие комфорта, не было и речи о том, чтобы совершать свой туалет не полностью.
На втором этаже было семь комнат, в большинстве с видом на Вьенну, среди них та большая комната на две кровати, которую мы с братом занимали до войны. Дом окружен был садом, расположенным террасами, с парапетом, выходящим прямо к реке. Остроносая плоскодонка всегда была пришвартована у подножия дома. У всех прибрежных жителей были такие же, обычно выкрашенные в белый цвет.
Могли ли мы представить себе, что река Вьенна из средства связи превратится в границу? Представить, что, мирная и гостеприимная, она станет, не ведая о том, враждебной и угрожающей? Что из «дефиса» она станет «пробелом», символом разделения между двумя Франциями, насильственно отрезанными одна от другой, между бессмысленно разделенными семьями.
Тем летом 1938 года мы об этом еще не думали. Вдалеке волновался неустойчивый мир, но здесь, в Боне, мы были счастливы, очень счастливы. Дед по-настоящему любил наш дом. Семья Руньонов происходит из Пуатье. В Пуатье жило множество наших родственников. Загородный дом, наша дача, так сказать, Вье Ложи (Старое Жилище) всегда занимал место главного дома в нашем сердце. Здесь мы были поистине у себя. В Боне мы были знакомы со всеми. Все жители без предупреждения приходили и стучались в наши двери, чтобы разделить с нами добрые и плохие новости своей жизни, рождения и смерти. К нам обращались и со всякого рода просьбами. Думаю, что семью Руньон любили и уважали в округе.
Я тоже люблю этот дом. Во время войны я фактически взяла на себя управление домом вместе с моей тетей-крестной, сегодня я его владелица, вместе с одним из моих двоюродных братьев, и в этот дом я приезжаю жить каждое лето. Вы уже поняли, у меня особая постоянная связь с Вье Ложи, связь, которая началась задолго до войны и после нее продолжалась еще долгое время. Четыре года войны и участия в Сопротивлении — много ли это в масштабе целой жизни? И еще: что это в сравнении с четырьмя веками истории, молчаливо и ревностно хранимой камнями? Тем не менее, я должна признать, что те четыре года, о которых я расскажу, с 1940 по 1944, значительнее других. И в моей личной жизни, и в истории Франции.
В конце лета 1938 года мы, однако, вернулись в Сен-Жермен-ан-Ле с чувством облегчения; тревога оказалась ложной. Но мы по-прежнему были настороже, и багаж всегда был собран. Через знакомых, живших в Германии и в Швейцарии, мы знали, что ситуация не меняется к лучшему и что иначе и быть не может. Поэтому мы не разделяли всеобщую безмятежную радость по поводу Мюнхенских соглашений, подписанных от имени Франции Эдуардом Даладье. Ему приписывают трезвое высказывание в ответ на восторженные крики толпы, пришедшей приветствовать «спасителя мира» в аэропорту Бурже: «Дураки, они не знают, чему аплодируют». Я не слышала именно этой формулировки, но она как нельзя лучше выражает состояние духа, царившее у нас в доме. Нам Мюнхен не принес облегчения. Как и дедушка несколькими годами раньше, мы чувствовали, что происходит катастрофа и что, делая уступки Гитлеру, французская Третья Республика просто убаюкивает себя иллюзиями. Я не представляла себе ясно, что стану делать в случае войны, но уже говорила себе с тревогой, что должна буду заняться помощью самым старым, самым одиноким, самым обездоленным в момент кризиса, каким бы он ни оказался. У меня было смутное, но глубоко укорененное сознание, что наша семья, наш дом должны принять на себя особую ответственность за Бон и его обитателей.
Когда мы вернулись в Бон летом 1939 года, я инстинктивно почувствовала, что нас ждут большие испытания и что возвращение в Сен-Жермен-ан-Ле произойдет нескоро. К тому же мы пустили пожить наших друзей в квартиру на рю де ла Републик. Объявление войны мы услышали в Боне, 3 сентября. Это было глубокое потрясение. Мы этого ждали, даже готовились. Каждый день, ровно в полдень, мы слушали новости с глубокой тревогой, ожидая рокового сообщения, но отсутствие удивления ничего не изменило. Это было, как электрический разряд в сердце. Напряженное и бледное лицо бабушки сказало мне больше, чем поток информации. Она, пережившая 1870 и 1914 годы, видела в воображении образы смерти, разрушения, ненависти, боли. Я читала это в ее глазах. Вскоре я пошла в деревню за покупками и чтобы проверить, не приснилось ли мне все это. Нет, не приснилось.
В несколько мгновений площадь наполнилась людьми. Как будто они надеялись узнать здесь еще что-то. Как будто то, что они здесь собрались, могло предотвратить беду или, по крайней мере, помочь им успокоиться. Но что мы могли сказать? В толпе раздавался приглушенный ропот; мы ничего не могли сообщить друг другу, кроме собственного изумления. И я так же, как и другие. Не принимая себя за Жанну д’Арк, я, тем не менее, говорила себе, что должна так или иначе принести пользу моей деревне.
Как и все французы, в течение восьми месяцев этой «странной войны» я спрашивала себя и спрашиваю до сих пор, что же в ней было забавного [14] Во французском языке слово «drôle» означает и забавный, смешной, и — странный. Речь идет о периоде с 3 сентября 1939 по 10 мая 1940 г. на Западном фронте. Также его называют «сидячая война», а американские журналисты называли его «фальшивой, ненастоящей войной». В этот период во Франции военные действия фактически не велись. — Прим. ред .
. С точки зрения Бона в повседневной жизни ничего не происходило. Однако мы не вернулись в Сен-Жермен- ан-Ле. Мы обосновались в Вье Ложи, на этот раз всерьез. Если бы не тревога о будущем, можно было бы подумать, что у нас просто большие, продленные каникулы. Однако мне следовало организовать учебу. Я успела сдать первый экзамен на аттестат зрелости перед отъездом, но следующий должен был быть летом 1940 года. Значит, я должна была записаться на заочные курсы и найти в Шовиньи преподавателей, которые бы со мной занимались. Постепенно заботы о доме и все повседневные заботы легли на мои плечи. Бабушка старела и хуже справлялась с делами по дому из- за перелома шейки бедра, случившегося за десять лет до этого; у мамы не хватало сил управлять сложной ситуацией. После смерти деда и преждевременной смерти моего отца, тетя-«крестная» стала как бы мужчиной в семье. Все держалось на ней. Как только я смогла, я стала ей помогать с Вье Ложи.
Интервал:
Закладка: