Алла Дудаева - Миллион Первый

Учение прошло успешно. Главком ВВС Джохара наградил ценным подарком. В 1990 году планировалось перевести его на вышестоящую должность в Московский штаб ВВС.

Однажды Джохара пригласили в Вильнюс, из этой поездки он вернулся явно не в духе. Ничего не рассказывал, но в его радостном отношении к революционным прибалтам появилась новая нотка сострадания. «Так просто Россия их не отпустит», — нередко говорил он.

Настроения военных кем-то неустанно «подогревались».

Джохар очень тонко чувствовал это и всячески подчеркивал дружелюбное отношение к местному населению. По его инициативе полк взял шефство над эстонской школой. Во время очередного спортивного праздника в День Победы для тартусцев был устроен День открытых дверей. Всех желающих пригласили посетить военный аэродром и даже посидеть за штурвалом бомбардировщиков. В летной столовой были накрыты столы для эстонских гостей Высоко в голубом небе, демонстрируя высший пилотаж, проносились серебристые самолеты, разноцветные парашютисты плавно приземлялись в центре спортивного поля. Апогеем стала заключительная церемония — поднятие национального эстонского флага. Первый огромный черно-сине-белый трепещущий флаг взмыл над городом Тарту на военном самолете еще до признания независимости Эстонии. Эстонцы не верили своим глазам, ошеломленные, они пожимали друг другу руки и неотрывно смотрели вверх. Был весенний солнечный день, цвели деревья, все вокруг обещало счастье.

15 мая, в день рождения (по документам) Джохара, его завалили цветами. А у нас в доме было настоящее столпотворение соседей-эстонцев, преимущественно очень пожилых людей. Очень трогательное зрелище — старичок или старушка, несущая только один цветок, красную розу, — похоже на признание в любви.

Я не встречала другого народа, так сильно любящего цветы. Начиная с самой ранней весны, на всех улицах города появлялись цветочницы с какими-то удивительными маленькими цветами в крошечных корзиночках и просто распускающимися зелеными ветками. Их можно было купить за копейки, но сколько они приносили радости! Голубые и сиреневые сугробы в парках, в проталинах — черный сверкающий асфальт, мокрый порывистый ветер с моря и… цветы, изумительно пахнущие весной.

В нашем новом доме жили почти одни эстонцы. И даже самые старые из них хотя бы раз в неделю, облачившись в строгие костюмы, торжественно ходили на какие-то собрания, что-то вроде политзанятий.

А однажды в ответ на одно из резких заявлений Москвы жители всех прибалтийских республик, от мала до велика, взялись за руки и встали одной цепью, отделившей их от России. Они пели, передавали по цепи какие-то слова.

Все было ново, радостно и удивительно хорошо. Жаль, что мы не принимали в этом участия, это был чужой праздник всеобщего единения и отделения. Название «Поющая революция» было у всех на устах. Оно вызывало удивленные улыбки и… тайный гнев у некоторых. Но глупо протестовать против такого упоительного, радостного, мирного отделения.

В октябре 1989 года Джохару дали очередное звание — генерал-майор. Это было очень радостным, долгожданным событием для всех нас. Я тут же попросила его надеть новенькую генеральскую форму и быстро написала его портрет.

Снова пришли соседи с розами в руках. Я рисовала их портреты и очень с ними дружила. Их судьбы были отражением горькой судьбы всей России.

Эстонец Ян Сикк просидел 8 лет в магаданских лагерях только зато, что во время Второй мировой войны за кружкой пива поделился своими сомнениями. Сказал, что «у немцев техника лучше». Вернулся на костылях. Но неослабевающая вера в хороших людей все еще светилась в его младенчески чистых голубых глазах. «Там» много было таких, как он. Позируя для картины, уходя в прошлое, он рассказывал о пережитом. Кроме него часто заходили Мария и Хильда, пожилые эстонки, их внимательное и бережное отношение друг к другу и взаимопомощь меня просто покоряли. Где же та пресловутая холодность и высокомерие, о которых я была так наслышана?

Джохару нравилось, когда я писала картины. Он очень тонко чувствовал живопись, еще в Сибири хотел устроить выставку моих картин в Доме офицеров. Нередко сам подсказывал темы, а иногда, когда я, чрезмерно увлекаясь, начинала их «записывать», вовремя меня останавливал. Каждый наш отпуск мы непременно посещали картинные галереи и музеи в Москве, нередко брали с собой и наших детей. Однажды, войдя в дом, он взволнованно сказал: «Если бы ты могла написать то, что я сейчас увидел на нашей улице. Две очень старые эстонские женщины шли, поддерживая одна другую, из магазина с пустой сумкой». Я узнала о них у наших соседей, это были две сестры. Они очень редко выходили из соседнего дома, одной было 90, другой 95 лет. Но как-то раз мне повезло и я их увидела, они действительно производили сильное впечатление. У каждого прохожего при одном взгляде на них, на их седые, развевающиеся под дождем волосы и тусклые лица сжималось сердце. Я написала их по памяти за одну ночь, утром хотела продолжить, но Джохар не дал: «И так очень хорошо». «Сестры» стали его любимой картиной.

Эйфория в надежде на новую российскую политику во взаимоотношениях с соседними республиками быстро угасла, сраженная насмерть саперными лопатками в Тбилиси, Сумгаите и последними событиями в Литве. Японское телевидение случайно оказалось в Вильнюсе 12 января, и вся Прибалтика с гневом и возмущением увидела, как уничтожается пресловутая российская демократия и гаснет надежда на свободу. Танки давили безоружных людей на центральной площади, перед литовским сеймом. Мужчины пытались голыми руками удержать, не пропустить российские танки дальше, ведь площадь была заполнена беззащитными людьми, но, лязгая окровавленными гусеницами, они шли, устилая январский снег раздавленными телами.

Проклятье, плач, крики — все слилось в общий стон. Подъезжали автобусы, из них выскакивали мужчины, искали на бегу камни и бросали в танки… Что толку? Камни отскакивали от брони, не причиняя ей никакого вреда. Какой-то литовец, прижимая белокурую головку пятилетней девочки к груди, трясущимися руками пытался закрыть ей лицо, глаза, чтобы она не видела того, что творят люди. «Фашисты, фашисты», — почти беззвучно шептали его губы.

И мы вместе с Марией, замерев в ужасе перед экраном телевизора и не веря своим глазам, на одном дыхании твердили то же.

Поздно вечером Джохар, придя домой, мерил квартиру большими шагами; он принимал какое-то решение. Какое? Об этом не знал никто… Литовская кровь беззащитных людей послужила для него хорошим уроком. Мечта о «Поющей революции» была раздавлена на январском снегу.

Я думаю, именно в те минуты он понял, что самое страшное в подобной ситуации — оказаться беспомощным. Перед зверем нужно представать с оружием в руках…