Анатолий Марченко - Пограничники

Женщины перенесли прах лейтенанта Алексея Васильевича Лопатина на старинное сельское кладбище и похоронили его под кустом сирени, рядом с могилой политрука Павла Гласова.

Обе могилы, как и повсюду на Украине, сейчас покрывает густой пеленой стелющийся низко по земле барвинок. У него блестящие темно-зеленые листочки. Весной в густой зелени барвинка появляются кое-где благородные спокойные голубые цветочки. Они похожи на цвет чистого, безоблачного неба, что голубеет над Западным Бугом.

…Поля уже щетинятся колючей, низко подстриженной соломой. Наша машина мчится по тому самому большаку, по которому некогда вез арестованных женщин тринадцатой заставы из Стенятина в Сокаль украинский националист Иван Кней.

— Вот здесь он ударил меня прикладом! — вспоминает сидящая рядом со мной в машине Евдокия Гласова.

Около нее русая, с туго заплетенными косичками Люба, школьница одной из семилеток Сокаля. Напротив — Евдокия Погорелова.

Вскоре машина минует широкое убранное поле с высокой копной обмолоченной соломы. Рядом, на открытом полевом току, попыхивает локомобиль. Возле молотилки в тучах пыли, быстро уносимой ветром, суетятся сельские девчата с лицами, прикрытыми от солнца белыми хустками.

Гласова внимательно следит за молотьбой, но глаза ее часто поворачиваются налево, туда, где ближе к границе краснеет на холме груда кирпичных развалин — все, что осталось от тринадцатой заставы.

Мы взбираемся на гору кирпича, все еще возвышающуюся над подвалами заставы, и я случайно нахожу в этом крошеве две патронные гильзы русского образца. В донце одной из них еще цел капсюль. Это остаток боевого запаса, который рвался после взрыва мины и пожара. Капсюль другой гильзы, ржавой, наполовину забитой глиной, сильно расплющен бойком. Кажется, что в этом сильном ударе по капсюлю скрыта частица большой ярости бойцов к нарушителям границы, вероломно напавшим на Советскую страну.

Кто стрелял этим патроном? Ивановец Песков? Дариченко? Давыдов? Добродушный толстяк Косарев? Или, может быть, юноша из Ленинграда Галченков?

Вокруг нас шумели прибужские леса, и за свинцовой полоской реки уходили на запад желтеющие поля теперь уже не вражеской, а братской Польской республики.

Славик и Толя Лопатины за эти годы получили военное образование и пришли служить офицерами пограничных войск на ту же самую западную границу, где в первые дни войны пал смертью храбрых их отец. Именем Героя Советского Союза Алексея Лопатина названа не только застава на советской земле, но и одна из застав братской нам Болгарии. Его имя носит одна из улиц старинного Львова. Все живет его подвигом на заставе, которая встречает путника транспарантом: «Будем достойны подвига лопатинцев».

Пограничники, которые пришли служить сюда, посадили на заставе вишневую аллею в честь славного подвига своих предшественников. Весной деревья покрываются нежным белым цветением, а ближе к середине лета на них алеют полные, сочные, пунцовые вишни. Никто не срывает их; — так сложилась традиция. Наливаясь соком, они постепенно падают на землю и алеют под деревьями, словно капли крови, которой некогда оросили эту землю герои-пограничники.

…Узнав от меня об этом, автор прославленной песни «Орленок», один из старейших московских комсомольцев, Яков Шведов, написал и опубликовал стихи «Прикарпатская быль»:

Владимир Беляев

Ему становилось все хуже и хуже. Даже «комиссарская» любимая трубка, привезенная с Дальнего Востока и за четверть века употребления вся сладко пропахшая табачком, оказалась заброшенной. Не до курения стало Сергею Ильичу.

Работать продолжал, хотя даже диагноз знал. Во время приема врача вызвали к телефону, медсестра в уголке занялась своими делами. Сергей Ильич быстро перевернул страницу своей истории болезни. Диагноз был как приговор. Врач вернулась с извинениями; она и не поняла, какую оплошность совершила, — больной с прежней насмешкой над своими «болячками» покорно продолжал рассказ о самочувствии.

Вскоре понял Сергей Ильич, что и в ЦК уже знают о диагнозе. Потому что сочувственные намеки о том, что ему трудно работать (считай: пора и в отставку), как по команде прекратились.

Было очевидно, что такой человек, как начальник Политуправления пограничных войск генерал-майор Гусаров, продержится до тех пор, пока будет чувствовать себя нужным делу.

Все, все Сергей Ильич понял, но виду не подал. Ни на службе, ни дома.

Он умилялся тем героическим усилиям, какие употребляли Дора и семнадцатилетняя Иришка, чтобы скрыть от него свои тревогу и боль. А они радовались, что он ничего не знает и оттого ровен и весел, как раньше: возится с сыном, проверяет Иришкины уроки.

Не они его, а он их поддерживал в это время. Так уж получалось.

Утром минута в минуту генерал Гусаров, высокий, прямой, в ладно сидящей на нем форме, входил неторопливой, чуть шаркающей походкой в подъезд и сразу же шел к дежурному. Вопросы были неизменными, он задавал негромким своим, хорошо слышным баском:

— Что на границе? Что нового в войсках?

Внимательно выслушивал, чуть хмуря лоб, рапорт: за истекшую ночь произошло то-то и то-то…

На рубеже сороковых — пятидесятых годов сложная обстановка складывалась на границах страны. Иностранные разведки настойчиво забрасывали на нашу территорию своих агентов. Еще не были окончательно уничтожены в Западной Украине и Литве националистические банды. Тогда все сведения об этих повседневных событиях становились достоянием узкого круга людей. Среди них был, конечно, и генерал Гусаров.

Особенно болезненно Сергей Ильич воспринимал сообщения о гибели пограничников. Это была послевоенная молодежь, не закаленная боевыми испытаниями. Парням трудно было представить, насколько жесток и коварен враг.