Яков Кумок - Губкин

1. Все рабочие и служащие… Главного Нефтяного Комитета… независимо от их возраста, по наличию § день издания сего постановления считаются призванными на действительную военную службу…

Председатель Совета Рабочей

и Крестьянской обороны

В. Ульянов (Ленин)» [8] Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства, № 28, стр. 351, 2 июня, 1919. .

Историческая наука перед геологией в долгу; мы знаем, к великому сожалению, мало о первых походах, героических, как уже говорилось, в силу простой очевидности того, что она были. Несомненно, они совершались за топливом, а снаряжал и благословлял их Губкин. То есть доставал, мечась по учреждениям, для участников сапоги, горные компасы, деньги, билеты, мензульные трубки, геологические молотки, карты, оружие, одеяла, расписывал задания и составлял маршруты. Потом подсаживал в теплушки, подавал мешки, жал сухие ускользающие ладони — и оставался в глухом волнении ждать писем и депеш…

Несомненно, с напряженным вниманием следил за движением экспедиций Владимир Ильич Ленин.

Вот какую телеграмму послал он вдогонку Ломову, уехавшему в конце зимы 1920 года в Архангельск (незадолго до этого север был очищен от интервентов):

«Постарайтесь разыскать или поручите разыскать печатные материалы и отчеты о нефтеносном районе реки Ухты в музее общества изучения Северного края и в управлении государственными имуществами. Ленин» [9] В.И. Ленин, Полн. собр. соч., изд. 5-е, т. 51, стр. 156.

Летом восемнадцатого года, через пять-шесть месяцев после захвата власти большевиками, из Москвы ушло три отряда геологов.

Первый — на север, к Печоре; его возглавил К.П. Калицкий.

Второй повел Н.Н. Тихонович — к Тетюшам на Средней Волге, где у села Сюкеево обнажался природный асфальт.

Третий — В.П. Бутов; его путь лежал к Симбирску; неподалеку от него известно было сланцевое месторождение (так называемые ундорские сланцы).

Ундорским сланцам Губкин (конечно, инициатор похода) придавал большое значение; не исключено, что планировал присоединиться к Бутову чуточку позже.

Но тот как в воду канул.

В Москве боялись, что он погиб.

Неожиданно осенью он объявился, да еще пригнал вагон, набитый плитками сланца; оказалось, что перевалил фронт и там, за фронтом, притаился и работал. С собой у Бутова были советские деньги, но крестьяне им верили и принимали за плату. С крестьянской помощью вел раскопки и промеры.

Каждому школьнику знакома теперь (наравне с выражением «топливный голод») боевая схема, на которой жгучие толстые стрелы плотоядно устремлены на Москву. Колчак, Деникин…

Границы бывшей империи округлились, сморщились и ссохлись.

Кому нужно было, добирались до них пешком.

Все районы нефтедобывания — Баку, Грозный, Эмба, Фергана — оказались отсечены.

Тогда специалисты вспомнили о внутренних, российских, равнинных горючих материалах, спор о которых насчитывал десятилетия. Мы поведаем читателю об этом споре в главе 41.

Губкин отвез бутовские плитки в Осташково — там он всякими правдами и неправдами сколотил лабораторию, довольно большую, наладил в ней возгонку и химанализ.

Ундорские сланцы показали выход смолы — двадцать процентов. Блестящий результат! Иван Михайлович допускал, что на круг выйдет меньше — пусть десять процентов.

Бутов разведал площадь в сто шестьдесят квадратных километров; ему удалось произвести расчистки (то есть выкопать канавы) до коренных сланцевых залежей на берегах Свияги и Волги и нивелирной съемкой расчистки связать. На первый случай вполне достаточно для примерного подсчета запасов.

И все это сделано в тылу врага!

Подсчет запасов дал внушительную цифру — чуть не двадцать пять миллиардов пудов.

Опять же Иван Михайлович допустил, что, может быть, завысил. Что ж, пусть меньше. Бутов представил карты — по ним выходило, что эксплуатировать месторождение удобно. Подъезды несложные, а самоё породу подводами можно доставлять к железной дороге.

И Губкин предложил ВСНХ на следующий год не просто закончить разведку, а сразу же приступить и к разработке месторождения. Его поддержали.

Весной он начал нанимать и отправлять небольшими партиями рабочих, разделив их на десятки, назначив десятских и толково объяснив, что делать по приезде. А немножко освободившись от хлопотных и непроворотных занятий в Главнефти, выписал и себе командировку.

Собираться ему тогда было легко. Жил по-прежнему в № 434 в «Метрополе». Комната завалена была образцами сланца. Он их приносил в портфеле, в карманах брюк и пальто.

В номере пахло дегтем, сыростью, подошвы сапог прилипали к полу.

Губкин запер дверь, сбежал по лестнице и пешком по Охотному ряду и Садовому кольцу пошел к Нижегородскому вокзалу. Сюда он впервые когда-то приехал в Москву. Как бесконечно давно это было! В жизни он много раз менялся, как бы вовсе отбрасывая изжитую сущность, и что общего между юным сельским учителем в дубленом полушубке и густо поседевшим, худым, скуластым и стремительно шагающим мужчиной, в нагрудном кармане гимнастерки которого лежит удостоверение с правом на особые полномочия? А в кармане брюк-галифе тяжело болтается револьвер, а в командирской сумке толстые пачки денег для расчета с рабочими на месте…

Вокзалы всегда живут особой жизнью, не связанной с жизнью города, и, сохраняя в архитектуре облик городских домов, они принадлежат стране и пространству, а не городу. В годины бед вокзалы вбирают в себя всю боль, несчастья, потерянность и отчаяния, отпущенные народу: здесь плачут, провожая, и сжимают зубы, вынося носилки с искалеченными телами, здесь ловят бесприютных детей, воров и шпионов, дерутся, прячутся, играют в карты, в годины бед здесь ждут, ждут, ждут…

Губкину, который сутками напролет только тем и занимался в Главконефти, что «ловил» каждый подходящий к столице эшелон с горючим и по специальным бумажкам распределял каждый килограмм угля, дров, бензина, в глубине души должно было казаться, что поезда уже не идут, нечем, совершенно нечем нагревать паровозные котлы… Но поезда все-таки шли, и в одном из них обладателю полномочного удостоверения, конечно, нашлось место.

По приезде Губкин начал с того, над чем, вероятно, даже не задумывались его предшественники, довольно многочисленные, изучавшие русские сланцы. Он стал ходить по избам, ездить по деревням и расспрашивать стариков, баб, не знают ли они, не слыхали ли, чтобы кто-нибудь топил печку сланцами, а может, сами пробовали? Оказалось, топят, многие топят, издавна в этих краях знают про горючие сланцы и пользуются ими. Губкин записал: «…очень сильно нагревают подовую часть печи, которая требует предварительной поливки водой, прежде чем на ней можно печь хлебы».