Сергей Заплавный - Запев

— Хорошего вам рождества, — сказал им Петр. — Умеренного.

— И вам тоже, — моргнул Филимон, давая понять, что совет принял. — Не сомневайтесь…

Домой Петр вернулся засветло. Чтобы не терять зря время, сел писать письма. Первым делом — отцу и матери в село Троцкое. Они любят подлиннее, покрасочнее. А что может быть красочней погоды, цен па петербургских рынках, забот распорядительного комитета столовой, которым Петру как казначею кассы студенческой взаимопомощи постоянно приходится иметь дело?

Письмо получилось пространным, легким, рождественским. Зато над посланием братьям Виктору и Павлу Петр задумался. Уже несколько раз с недопустимым легкомыслием они сообщали ему, что в Киеве, тайно от начальства, образовалась «касса» из гимназистов и реалистов, что она уже собрала триста рублей, но это надо держать в «тайне». Еще братья писали о скосы участии в этой кассе, о собраниях, которые теперь стали проходить у тети на Большой Васильковской, 76, где они квартируют; о Ваде Всеволожском, товарище Петра по Киевскому реальному училищу, который с недавних пор состоит под надзором у полиции, за ним страшно следят, — знают, куда он ходит, кто у него бывает; о своем желании поселиться с Вадей…

Петр уже делал им намеки в письмах, что не следует быть столь беспечными, многословными, но они его не поняли или не захотели понять. Как же быть?..

На стук в дверь Петр внимания не обратил — весь дом стучит, от первого до пятого этажа.

Стук повторился.

Петр открыл, все же сомневаясь: к нему ли? В полутьме за порогом стояла держательница комнат, сухонькая женщина с миловидным личиком.

— А я решила, что вас нет, — сказала она.

За ее спиной стоял Ульянов. Он уже бывал у Петра, поэтому хозяйка не удивилась его появлению. Зато удивился Петр: обычно Владимир Ильич заранее предупреждал о своем приходе.

Выждав, пока хозяйка удалится, гость переступил порог, деловито снял пальто, шарф, шайку, скользнул ладонями по волосам — не встрепаны ли… Тронул пальцами усы в мелких капельках влаги.

— Не ожидали, Петр Кузьмич? Уж простите, что без спроса. Примете в компанию?

— Ежели не станете буйствовать…

— Обещаю. Я человек вполне смирный, запросы у меня дальше чашечки чая не идут. Но… с чаем повременим. Надеюсь, вам известно, что произошло в пятницу на Семяиниковском заводе?

— Известно. Вчера в кружке узнал.

— А я — сегодня. — Ульянов нахмурился. — Это беда наша: наиважнейшие заводские события доходят до нас задним числом! Значит, мы не сумели поставить должную связь. Знать бы заранее…

— Да как узнаешь, Владимир Ильич? Бунт-то вдруг открылся.

— Все так, Петр Кузьмич. Но и не совсем так. — Ульянов поднялся, заходил по комнате. — Это только на первый взгляд может показаться, что краткое возбуждение рабочих масс возникает само собой, благодаря только лишь ущемлению их прав. На самом деле оно зарождается раньше, значительно раньше! И вполне управляемо . Часть наших с вами товарищей, Петр Кузьмич, все ещо полагает, что не пришло время идти далее кружков саморазвития и собирания сил. Но я говорил и не устану повторять, что это заблуждение! Революционное движении всегда развивается быстрее, нежели этого можно ожидать по внешнему положению в стране. Вспомним народовольцев. В семьдесят девятом году в их рядах был полный упадок, все замерло. Но через два года их энергия заставила трепетать всю Россию! У нас иное отношение к революционному процессу. Но не грех было бы кое-что и перенять у наших предшественников. Например, энергию, смелость, страсть к действию. Взять Семянниковский завод. Мы могли бы с самого начала направить рабочих на путь четких и справедливых требований, не дать большинству уйти в разгул и анархию. Могли — если бы не наша слабая осведомленность!

Двигаться Ульянову на малом пространстве неудобно, он то и дело меняет направление. Фитиль лампы от его стремительных поворотов подрагивает. Тень то убегает по стене, ломаясь, то стекает назад, плющась.

— Три года назад, — продолжал он, — новые народовольцы издали два летучих листка. И ныне они действуют активнее нас, не чуждаются прямого участия в агитации. [4] Народные или сословные смуты, подговоры, наущение и волнение, тревога. Толковый словарь В. И. Даля Это несомненно поднимает их влияние в самых различных кругах. Кстати, Петр Кузьмич, чем, по-вашему, отличаются народовольцы и социал-демократы в глазах наших рабочих слушателей?

— Ясное дело — направлением, подходом, доказательностью.

— Не только. Представьте себе, у многих новичков и неновичков тоже бытует мнение, что социал-демократы — это пропагандисты, не более того. Они учат, просвещают. А прямой агитацией, призывом к действию, занимаются лишь народовольцы. Именно они — та спичка, которая может взорвать пороховой погреб! А раз так, надо иметь и энциклопедистов-просветителей, и ораторов-взрывателей! Но действие всегда заразительней бездействия!

— Вот бы и нам наладить выход летучих листков! С семянниковцами поздно…

— Почему поздно? — не дал ему договорить Ульянов. — Или вы думаете, что конфликт исчерпан? Я так не думаю. За временной уступкой администрации последуют новые прижимы. Не могут пе последовать. Зависимость здесь простая: показав слабость в одном, управители завода постараются проявить свою власть в другом. — Он шагнул к вешалке, вынул из внутреннего кармана пальто сложенные в несколько раз листки. — Кстати, воззвание я подготовил. Вот, ознакомьтесь.

Петр начал читать. В воззвании говорилось: задержка зарплаты на Невском механическом заводе перед рождеством — лишь одно из многочисленных злоупотреблений администрации. Есть и другие: обсчеты, вымогательства, надуманные штрафы, скверные порядки в заводской лавке, сверхурочные работы, плохие условия труда. Тут же приводились примеры. Далее следовал призыв не успокаиваться на достигнутом, ибо достигнуто, по сути, немногое; необходимо продолжать борьбу за свои социальные права.

— В самую точку! — похвалил Петр. — Написано так, будто вы сами из семянниковцев.

— Бабушкин помогал.

— Тогда понятно.

— Листок надо размножить, — сказал Ульянов. — Помнится, вы собирали необходимое для гектографа?

— Собирал, — Петр смутился. — Но сейчас у меня нет готовой гектографической массы. Надо варить… Вот только за глицерином сбегаю… Тут недалеко, на Разъезжей.

Ульянов вынул часы.

— Нет, Петр Кузьмич, это нереально.

— Как же быть?

— Не казните себя, но стоит. Кто мог знать… — Помолчав, он пристукнул пальцами по столу: — Будем писать. От руки. Какой бумагой вы располагаете?

— Есть веленевая, приличных размеров. Можно перегнуть.

— Что ж, — кивнул Ульянов. — Будем писать на особо художественной бумаге особо художественный текст. Правда, сначала хорошо бы все-таки получить обещанный чай…