Виталий Люлин - Когда усталая подлодка...

Как ни бесновался замполит на партсобрании и парткомиссии, оставили меня в партии со строгачом без занесения. И оставили кочегаром у топки Р-13. С годичным испытательным сроком. Либо отмыться добела, либо загреметь под фанфары.

— Шерше ля фам… как говорят французы. Все наши беды — из-за баб-с.

— Эх-х, ушел бы наш пароход годика на три в кругосветку, я бы и до каплея отмылся, и не переломился. Пришлось переносить муки береговых соблазнов, как схимнику. Стал лучшим другом помощника командира. Сам зачернил график офицерских нарядов своими дежурствами по лодке. Через день — на ремень. На полгода. Поскольку страсти-мордасти по сокрытию событий на «К-16» поулеглись, экипажу решили скомпенсировать прерванный отпуск. Расщедрились и на санаторные путевки. Предложили и мне. Решил никуда не ездить, а остаться с матросами. Продолжить свою вахту по части «облико морале».

— Дурак! Оно тебе надо?! Будут тебя гонять каждый день в жилой городок с бригадкой матросов, превращать помойки в сад. Забуришься к какой-нибудь девушке из военторга и сгоришь синим пламенем. Бери путевку и дуй отсюда, опережая собственный визг. Чтобы не споткнуться о «Шестьдесят девятую параллель», автобусом езжай до Килп-Явра. В самолет, и на Киев! Побудешь денек-другой у родителей, и на ЮБК! Ребята наши присмотрят там за тобой, да и прикроют в случае чего… — посоветовал штурман, мой лучший кореш. Матерый каплей. Под тридцатник уже подгребал, а семьей себя еще не охомутал. Послушался его совета, да и к старпому помчался. Трусцой.

— Отдохни, как белый человек. Без закидонов и гусарства… — проинструктировал меня старпом, вручая отпускной.

— Штурман! До ЮБК я еще не добирался. На всякий случай, будь готов к моему РДО. С получением, не мешкая, высылай телеграфом означенную сумму… — озадачил и я, но штурмана.

— Ты же столько времени проторчал в прочном корпусе!!! Неужели не хватит отпускных? — вылупил он зенки.

— Гагры — не Ягры, а Хоста — не Роста. А меня ждет Ялта. Чуешь? Ялта особого обхождения требует… — пришлось наставлять дружбана.

Со всем бережением особиста рассовал по карманам документы и дензнаки, в портфель — пару сотен «долларов». Банковский мешочек металлических рублей. И очертя голову кинулся из родимой потаенной базы атомоходов. На автобус не попал, но на «Санта-Марию» затесался. Беседочным узлом скрутил своего хотимчика. В Мурманске мужественно подавил собственный вопль: «Зайди в 69-ю параллель!» Разошелся с кабаком на дистанции не менее двадцати кабельтовых и полным ходом такси — в аэропорт. Умеренно ублажал себя только предпосадочными-пересадочными стопарями коньяка. С телками, буфетчицами и стюардессами, общался как с замполитами — официально-вежливо и лишь по острой необходимости … в коньяке.

Через несколько часов был уже на Подоле, в Киеве. В родительском кругу. Батька у меня судостроитель, ударник труда на «Ленинской кузне». До войны работал там клепальщиком. Корпус монитора «Железняков» — его работа. На такой работе почти оглох. После войны освоил сварку, из-за которой почти ослеп. Но продолжает вкалывать. Мамка кашеварит в заводской столовой, там же. Чуете, какая у нас династия? Родители корабли строят, а мы на них морячим. Два моих послевоенных братца в моряки подались, а двое пацанами погибли во время войны. Я чудом уцелел, а их разнесло в клочья. Снарядом. Уже когда наши Киев освобождали. Лезли мы куда надо и не надо без страха. Вот и довыпендривались.

Батька — слепой, глухой, но еще крепкий мужик и кое-что кумекает в воинских званиях, хотя и не служил по своей глухоте, вдруг озаботился моей карьерой.

— Володя! Кажись, ты уже был старшим лейтенантом и карточку нам присылал. И вдруг снова лейтенант. Как так?…

— Не вдруг и не снова. А уже — лейтенант! У нас революционные преобразования на флоте. Чем выше звание и должность — тем меньше просветов и звезд на погонах. В мозгах тоже. Как во времена лейтенанта Шмидта. Слыхал о таком? — не моргнув глазом, ответствую батяне.

— А-а… — не совсем уверенно промычал отец, раскрыв было рот для новых уточняющих вопросов, но выручила меня мамка. Как всегда. От грозных вопросов отца и его карающей лапищи-десницы. Как врежет, бывало, по заднице, сидеть потом на ней неуютно. Как кипятком ошпаренная, зудит и чешется.

— Чего ты к нему пристал? Молодой, красивый. И уже лейтенант! Радуйся, а не приставай с дурацкими вопросами! — закрыла мамка своим телом тему моего карьерного роста.

А вечером того же дня уже сидел в поезде. Продолжал свой путь на ЮБК.

Скорый поезд «Киев — Симферополь» всю ночь тащил в своем чреве блестящего флотского лейтенанта. В своем ресторане. Полка купейного вагона сиротливо пустовала, так и не дождавшись своего седока. Пился, лился из ушей, ноздрей и динамиков трансляции «Березовый сок». Пенилось искристое шампанское. Теплым ворсистым пледом обволакивал душу и тело выдержанный коньяк. Пели дрозды. Все пело и плясало! Каждый взмах моей шаловливой ручонки непременно завершался шлепком по упругой попке официантки. Как уж ее звали-величали, сейчас уж не припомню, но я называл ее Сарой. На это имя она тут же отзывалась лучезарной и многообещающей улыбкой. Чуть было не размяк от всего этого до одури. Мыслишка ненароком пришла:

— А на хрена мне нужна эта Ялта? Может забуриться куда с Сарой?

Вовремя одумался, как никак испытательный срок мотаю. Опять же Сара при исполнении. Несколько часов отстоя — и обратно, на Киев. Тут и поезд, громыхнув буферными сцепками, замер на перроне Симферополя. Ресторан выплюнул меня на перрон, как косточку. Над Симферополем клубились черные мохнатые тучи, угрожая проливным дождем. Грозой.

— Командир! Давай подвезу, куда скажешь… — тут же возник передо мной кавказец, лихой и наглой наружности.

— Давай, шеф! Веди меня к своей карете, — благосклонно вещаю кавказцу, опершись на его плечо.

Забрав из моих рук портфель, он шустро отбуксировал мое бренное тело к карете — старенькой клыкастой «Победе». Усадил меня на переднее сиденье и вежливо уточнил:

— Попутчиков будэм брать?

— Нет. Сзади поедет мой портфель. С долларами… — вякаю барственно, зашвыривая портфель на заднее сиденье.

После этих моих слов джигит так шустро оббежал свою карету и так плюхнулся на свое водительское место, будто лезгинку исполнил. И сел не в изнеможении, а в немедленной готовности к прыжку в круг танца или нечто подобное. Его поза за рулем мне показалась очень похожей на стойку мурманского коменданта, но не успел разглядеть и додумать. «Победа» рванула как конь от укуса шпор седока.