Евгения Гутнова - Пережитое

Между тем в декабре 1956 года моей маме исполнилось семьдесят пять лет. А с начала 1957 года она стала худеть, жаловаться на боль в животе, где-то с левой стороны. Начались врачи, обследования. Все это требовало моего участия. Ни рентген желудка, ни анализ крови, ни другие исследования ничего плохого не показывали, но мама таяла день ото дня и уже мучилась от боли.

Наконец, мне рекомендовали частного врача-онколога, которая после осмотра больной, сказала, что прощупала у нее большую опухоль в районе поджелудочной железы, что помочь этому нельзя: оперировать ее невозможно, да, наверное, уже и бесполезно. После этого мама прожила еще несколько месяцев. Мы вывезли ее летом на дачу в надежде, что на воздухе ей будет легче, но оставаться без постоянной врачебной помощи оказалось невозможным. Пришлось быстро вернуться в Москву. Я переселила маму в нашу маленькую комнату и стала ухаживать за ней, Эльбрус жил в большой комнате вместе с Лешей и нашей домработницей Надеждой Семеновной. В последних числах августа 1957 года у мамы случился глубокий инсульт. Она четыре дня пролежала без сознания и умерла, так и не придя в себя, в ночь на 1 сентября.

В эту ночь мы сидели с Эльбрусом в большой комнате. С нами были Зяма и Василий Степанович — верные наши друзья. Каждые пять минут я заходила к маме. Она лежала, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Часа в три ночи, когда я в очередной раз подошла к ней, она уже не дышала. Я, давно окаменевшая от горя, вернулась в большую комнату. Все кончилось. Оставалась странная пустота и усталость. Эльбрус уложил меня спать. Гости улеглись на раскладушках. Мне не спалось, сон не шел. В эту ночь впервые серьезно дало о себе знать сердце — мне стало нечем дышать, видимо был спазм. Я встала, села на подоконник открытого окна и стала глотать прохладный вечерний воздух. Эльбрус дал мне ландышевые капли, и постепенно меня отпустило.

Через два дня маму схоронили, вернее, кремировали и замуровали в нишу колумбария. Целый год я находилась в состоянии отрешенности. Несмотря на внимание и заботу Эльбруса с Лешей, я тосковала и чувствовала себя одинокой, покинутой, а вместе с тем впервые по-настоящему взрослой. Отныне не стало в моей жизни теплого уголка, где можно было укрыться от бурь и тревог жизни — моей дорогой, бесконечно любимой мамы, которую мне никто не мог заменить.

В эти годы вслед за мамой ушли и остальные сестры. В 1960 году скоропостижно скончалась Соня, моя «вторая мама», а в 1966 году после инсульта и вскоре последовавшего сильного инфаркта — Изочка. Еще раньше умер Юрий Николаевич. Так покинуло нас старое поколение. И остались мы с Женечкой — старшими представителями нашей тройной семьи. Теряя одну за другой моих любимых тетушек, я тоже очень горевала. Ведь они уносили с собой, как и мама, мое детство и юность. Но смерть их казалась по крайней мере естественной: все они умерли в семьдесят пять — семьдесят шесть лет. Наверное, таков был их жизненный завод, таков будет, может быть, и мой.

Но жизнь всегда пестра. Наряду с горестями в ней встречаются и радости. Главной среди них всегда оставался мой сын Леша, из милого, хорошенького мальчика превратившийся в красивого, интересного и даже блестящего юношу. В 1953 году он окончил школу и поступил в Архитектурный институт, что сразу во многом изменило его. Изменилось и его положение в семье, его отношения со мною и Эльбрусом. Начало Лешиной студенческой жизни совпало с новым этапом в жизни страны. Человек послесталинской эпохи, более свободный и раскованный, чем люди нашего поколения, жившие в тисках страха, с одной стороны и, под прессом вечного, ничем не искупаемого общественного долга — с другой, Леша полагал, что нужно жить легко, по возможности не стесняя себя излишними условностями, не считал нужным учиться в институте на «отлично» по всем предметам, тратил много времени на общение с друзьями, на не слишком задевавшие его душу романы. Я чувствовала, хотя речь об этом у нас не заходила, что он не приемлет нашего немого пуританского стиля жизни, посмеивается над нашими добродетелями, считает нас в какой-то мере фарисеями или ханжами. Что ж, это было вполне в порядке вещей: на взгляд молодого, начинающего жизнь человека, мы, наверное, и не могли не выглядеть такими. И ему, как мне кажется, иногда хотелось эпатировать нас своими выходками беспечного гуляки, шумом джазовой музыки, постоянно звучащим патефоном, частыми выпивками и прочими действиями, которые не столько «эпатировали», сколько огорчали нас.

Для меня самой большой драмой тех лет стали его поздние приходы домой. Почти каждый вечер он возвращался в два-три часа ночи, не считая нужным даже предупредить нас об этом. Я, раз и навсегда ушибленная в детстве страхом ожидания чего-то жуткого, когда поздно приходила мама, потом, после ареста Эльбруса, ожиданиями его тоже поздних возвращений с работы, — сходила с ума, если Леши не было дома. Видя, что я не сплю, плачу от страха (вдруг с сыном что-нибудь случилось), от обиды (ведь знает, как я терзаюсь, и подвергает меня таким мучениям), Эльбрус, который тоже не спал, но относился к этому более спокойно, утешая меня, всегда говорил: «Ну что ты плачешь и волнуешься, истязаешь себя? Леша в это время целуется с какой-нибудь девочкой в каком-нибудь подъезде». Эльбрус был, конечно, прав, но я все равно не засыпала, пока не услышу, как Леша пришел.

Ждала его и наша домработница Надежда Семеновна, жившая за перегородкой из шкафов в большой комнате с Лешей. Любя его, она тоже не спала до его прихода и открывала ему дверь, когда наконец раздавался звонок. Трудность состояла в том, что соседи, несмотря на мои просьбы, запирали дверь на засов, и он не мог открыть ее своим ключом. Надежда Семеновна прощала Леше эти ночные бдения и нередко покрывала его перед нами, говоря, что он пришел раньше, чем это было на самом деле.

Самое интересное, что в квартире у него оказалась еще одна союзница — Катя Букина, имевшая дочь такого же возраста, как Леша. Ее комната выходила прямо в коридор, и она лучше слышала его звонок, нежели мы или Надежда Семеновна. Тогда она тихонько вставала, шлепала по длинному коридору и открывала ему дверь, никогда не упрекая его за беспокойство, хотя вообще она оставалась крикливой и вздорной женщиной.

Впрочем, Лешу любили почти все даже в нашей квартире — за его веселый нрав, умение пошутить, за его приятную внешность, за то, что он был таким, каким был. Я, однако, отвлеклась, говоря об этих мелких горестях, которые он мне причинял. Мой сын оказался одним из самых удивительных людей, которые встречались на моем жизненном пути: необычайно талантливым (писал стихи, хорошо рисовал и с первого курса обнаружил большие способности и неординарность мышления в архитектуре: если по другим предметам Леша мог позволить себе учиться на четверки или тройки, то по специальным дисциплинам, особенно по проектированию, всегда учился блестяще, считался одним из самых многообещающих студентов), а главное — он обладал необыкновенным умом и проницательностью, что, несомненно, унаследовал от Эльбруса. У него был острый взгляд, иногда пронизывающий, как бы высвечивающий мысли человека, с которым он говорил, и моментальная, всегда удивительно адекватная реакция на действия и слова тех, с кем он общался. Это качество напрочь отсутствовало у меня, так как мне всегда требовалось поразмыслить, чтобы дать нужный ответ. Из-за этого я порой попадала впросак. Леша же — никогда!