Евгения Гутнова - Пережитое

Папа в письмах не скрывал, что огорчен моим замужеством. Его смущало, что я вышла замуж за коммуниста, по его понятиям, идейного противника, а может быть, он ревновал меня к новой жизни. Однако никаких упреков мне не сделал.

Мне же мое замужество не принесло желанного покоя. Чем дальше, тем больше возникало сложностей в жизни моего мужа. Ему предстояло расплачиваться и за долгую жизнь за границей, и за членство в КПГ, и за участие в «Октябре». Время не щадило нас. К тому же он был человек страстный, всегда боролся за справедливость, бросался в бой ничего не боясь, постоянно вызывая огонь на себя и приобретая все новых врагов. Поэтому после первых двух лет относительно спокойной жизни, я вновь оказалась в водовороте постоянных тревог, страхов и новых для меня забот.

Когда мы поженились, Эльбрус еще вел последние, безнадежные бои за внедрение изобретения, сделанного им вместе с его закадычными друзьями Зямой Амусьевым и Галей Гладышевой, которые скоро стали и моими друзьями. Еще работая в Первой Образцовой типографии, он организовал из них «Первую бригаду по оформлению массовой книги», продолжавшую работать и в Моспартиздате. «Первая бригада» предлагала новый, конвейерный способ печатания книг, крайне удешевлявший и ускорявший процесс производства. Кроме того, они предложили новые методы оформления книги, сообразно которым внутренний текст, особенно в массовой литературе, должен был быть набран различными шрифтами, украшен заставками и т. п. Это подчеркивало особо важные места. Той же цели была подчинена цветовая гамма издания. В итоге все служило единой цели — сделать книгу доходчивой и легко читаемой даже для малоподготовленного читателя. Идея конвейера, очень прогрессивная в то время, как и всякие почти изобретения, натолкнулась на ожесточенное сопротивление ОГИЗа. После жестокой и неравной борьбы эта идея была похоронена и только в наши дни обрела второе рождение, а вместе с тем и полупризнание первенства в этом деле «Первой бригады». Что касается новой системы оформления книг, то она тоже встретила активное сопротивление художников-графиков старой школы — Кузьмина и ряда других. Впрочем, в первые годы нашей совместной жизни «Первая бригада» еще кое-что делала в этом плане, и в общем удачно: ею был оформлен в новом стиле ряд книг в Сельхозгизе, знаменитая речь И.В.Сталина «Шесть условий экономического развития страны», доклад Сталина на XVII съезде партии и ряд других работ. Но и здесь развить успех не удалось.

Вскоре после нашей женитьбы деятельность «Первой бригады» прекратилась, Эльбрус стал работать как художник. Но заработать этим было трудно, так как ему редко давали работу как «леваку», тем более что он не признавал взяток за получение работы, что уже начало входить в моду. В отличие от Телингатера, который тоже был причастен к «Первой бригаде», а впоследствии стал знаменитым художником-графиком, Эльбрус, более талантливый, не обладал такой большой настойчивостью в работе, часто отрывался от нее ради общественных дел, помогая другим, забывал о себе. Тогда по молодости лет я этого не понимала, мне это даже нравилось. Когда же позднее я поняла тот ущерб, который он причиняет себе, то пыталась направить его на путь совершенствования мастерства, но это было очень трудно как в силу неистребимого общественного инстинкта моего мужа, так и в силу тех суровых испытаний, которые все время посылала ему судьба. Всю жизнь, почти до последнего вздоха, он жил для других, забывая себя, зарывая свой талант в землю. Сын революции, он ничего не получил от нее, кроме своего образования и жестоких разочарований, о которых я скажу дальше.

Однако в первый год нашей совместной жизни мы оба были заняты другим: моим устройством на учебу. Весной 1934 года вышло правительственное постановление о возвращении прав гражданской истории, как важного и даже необходимого предмета в школе, о создании всюду прикрытых в 1930–1932 годах исторических вузов, в том числе и в Московском университете. И я загорелась желанием стать историком хотя до этого мечтала заниматься историей литературы, но теперь вдруг поняла, что в наш бурный, исторический век надо быть историком. И мы с Эльбрусом решили, что я попытаюсь поступить на исторический факультет МГУ. Туда предстояло сдавать много экзаменов: по алгебре, геометрии, физике (?), по русскому языку и литературе. По истории экзамена не проводили, так как в школе не было такого предмета, не было и учебников. Экзамены не смущали меня, фамилию я носила новую — Гутнова, не столь одиозную, муж — коммунист. Имелись все основания попытать счастья.

Летом Эльбрус повез меня в Орджоникидзе представить своим родным (о чем я уже рассказала). Оттуда мы поехали в горы, в Цейскую долину и провели там счастливые полтора месяца в горном простеньком санатории вблизи Цейского ледника, среди высоких снежных пиков. Впервые я увидела тогда горы во всей их красе, умывалась холодной водой пенистой реки Цей, стекавшей с ледника, собирала ягоды в окружавшем нас лесу, любовалась восходами солнца, окрашивавшими в пурпур вздымавшиеся над нами вершины, с любопытством смотрела на массовые осетинские пляски на поляне, которыми развлекались обитатели санатория, слушала их красивые хоровые песни. В то же время я готовилась к экзаменам, а Эльбрус рисовал. Чтобы поступить в институт, к этому времени я ушла с работы. Даже новые впечатления не отвлекли меня от подготовки.

Это был один из счастливых, спокойных моментов нашей жизни. К этому времени мы с Эльбрусом уже привыкли один к другому, научились уважать мнения друг друга, перестали так отчаянно спорить. Нам было хорошо вместе.

В августе мы вернулись в Москву и начались экзамены. Я выдержала их, если не на «отлично», то на «хорошо», однако меня опять не приняли. Да и наивно было ожидать иного: моя девичья фамилия значилась в анкете, так же как и имя моего папы. На истфак же принимали проверенных из проверенных партийцев и комсомольцев, рабочих и колхозников, рабфаковцев и ребят с производственным стажем. Я была в отчаянии, Эльбрус и мама утешали меня как могли, но, по сути, тоже понимали, что игра проиграна. И тогда моя мама решилась на отчаянный шаг: добилась приема у А.С.Енукидзе, которого хорошо знала и который в то время занимал важный пост секретаря ВЦИКа. И мы пошли с ней к нему. Я близко увидела большого, высокого человека с рыжевато-седой шевелюрой и добрым взглядом. Он хорошо принял маму, расспросил, как она живет, где папа, и затем спросил, по какому мы пришли вопросу. Тут мама предоставила слово мне, и я, волнуясь и сбиваясь, объяснила ему мою просьбу. Он ласково посмотрел на меня и сказал: «Ну мы постараемся этому делу помочь». На этом аудиенция окончилась. А через несколько дней меня вызвали в Министерство просвещения к тов. Габибулину, и он объявил мне, что меня зачисляют на истфак «кандидатом», т. е. условно, на полгода, и, если я покажу свои успехи и общественное лицо, меня зачислят окончательно. Полгода я лезла из кожи, чтобы получать «отлично» по всем предметам, не отказываясь ни от какой общественной работы. И, наконец, в январе 1935 года стала полноправной студенткой истфака. Одна из главных целей моей тогдашней жизни была достигнута. За это следовало благодарить Эльбруса, который не задумываясь обрек себя на то, чтобы пять лет содержать жену-студентку, терпеть ее постоянную занятость и малые заботы о себе. Не меньшей благодарности заслуживала и мама, которой дорого стоил ее визит к А.С.Енукидзе, который вскоре исчез в страшной бездне 1937 года.