Евгения Гутнова - Пережитое

Он не терял надежды получить комнату взамен сожженной бомбежкой, так как строгим постановлением Правительства предписывалось обеспечить жильем всех пострадавших. Но когда это могло случиться, оставалось неясно. Пока приходилось ютиться вчетвером в единственной, большой, правда, комнате. В нашей коммуналке все оставалось по-прежнему: та же теснота, те же свары, обостренные тяготами военного времени. Ощущались трудности с керосином (газа у нас не было). На электричество существовал строгий лимит, и, если его превышали, в квартире выключали свет. Общий же счетчик не позволял выяснить, кто виноват. Из-за этого каждый очередной счет за электричество вызывал бурные квартирные собрания, и обычно оказывалось так, что пережог сваливали на нас: считалось, что мы много читаем, пишем, тратим электричество, а главное, что оно нам настолько нужно, что мы готовы даже платить штраф, только бы поскорее его включили. Так мы долго и делали. Но в конце концов это нам надоело, и мы с Эльбрусом решили выдержать характер. Купили две керосиновых лампы, запаслись керосином, и при очередном пережоге и выключении света отказались платить штраф, сказав на собрании, что будем жить без света, пока соседи не соберут необходимую сумму денег для штрафа. Наш опыт удался. Увидев, что мы не намерены платить, через две недели все вынуждены были собрать деньги и уплатить по счету. После случившегося наши соседи уже не уповали на нас и осторожнее пользовались электричеством, так что лимит благополучно соблюдался. Но когда выключали свет, наша огромная квартира тонула в темноте. Особенно темен и страшен был длинный коридор. Однако для детей — вместе с Лешей — их было шестеро или семеро — наступало раздолье. Они играли в прятки в темноте, визжали, притаившись за углом, выскакивали на проходивших взрослых. Так продолжалось до отмены лимита, уже в конце войны.

Вскоре после моего возвращения в Москву приехал и Евгений Алексеевич, сначала один, без семьи. Он позвонил мне сразу после приезда и пригласил заглянуть к нему. В тот день нам с Эльбрусом пришлось побывать на огороде, который находился в Кусково, и я приехала в гости часа в три пополудни вместе с тяпкой для окучивания картошки. Наша встреча после двух лет переписки была очень сердечной и даже нежной. Она открыла новый, послевоенный этап нашей дружбы.

Вскоре после своего приезда Евгений Алексеевич, в то время уже член-корреспондент АН СССР, добился чтобы меня зачислили в докторантуру Института истории АН СССР. Имея за плечами всего два года кандидатства, я считала себя еще слишком молодой для докторантуры, и сначала противилась этому, боясь, что это бросит тень на наши отношения и поставит меня в ложное положение. Но Евгений Алексеевич упорно настаивал на своем, говоря, что я не должна терять времени, что я способная и сумею справиться со всеми трудностями. И в конце концов уговорил меня. Позднее стало ясно, что с точки зрения моей научной карьеры он был прав. В годы докторантуры я обеспечила главный задел для докторской диссертации, ставшей затем моей первой книгой. Тема исследования оставалась той же, что до войны предложил мне мой учитель для кандидатской диссертации: «Возникновение английского парламента». Теперь мне предстояло вернуться к ней на более высоком уровне. Ведь я получила редкую возможность четыре года сосредоточиться только на том, чтобы собирать материал, просиживать часами в университетской библиотеке над фолиантами старых изданий источников по истории средневековой Англии, когда-то выписанных еще нашими предшественниками, профессорами М.М.Ковалевским, П.Г.Виноградовым, Д.М.Петрушевским. Это были часы истинного счастья, сделавшие меня, по-существу, ученым. Но об этом потом. Пока же скажу, что эта моя работа, встречи на заседаниях сектора, возглавляемого теперь Евгением Алексеевичем, выступления там, консультации, которые я вынуждена была брать у него, — все это еще более укрепило наши хорошие дружеские отношения, продолжавшиеся до его смерти в 1959 году. Я благодарна судьбе за эту ниспосланную мне светлую и чистую дружбу.

аспирантку. Ею оказалась Александра Андреевна Кириллова, впоследствии известный советский медиевист. Она специализировалась на истории английских средневековых городов и много и часто у меня консультировалась. Просьба Н.П.Грацианского была мне дороже какого-либо прямого одобрения моих работ как знак признания моих первых научных достижений со стороны весьма строгого и нелицеприятного ценителя.

Я работала с увлечением и азартом. Почти ежедневно с самого раннего утра сидела в «профессорском» зале старой университетской библиотеки на Моховой и поглощала страницы огромных фолиантов. Вернувшись к теме, намечавшейся еще для кандидатской диссертации, я сразу поняла, что бессмысленно делать эту работу как исследование чисто политической истории. Последняя была достаточно хорошо изучена в английской, да и в русской дореволюционной историографии. Эту тему можно было подать интересно только в плане социальной истории, вскрыв то соотношение социальных сил и те взаимоотношения каждой из них с государством, которые создали необходимость в возникновении такого института, как парламент. А чтобы в этом разобраться, требовалось море источников, и при этом самых разнообразных. Конечно, о поездке в Англию в то время не могло быть и речи. Но, к моему счастью, в нашей чудесной университетской библиотеке сохранилось множество старых, а отчасти и новых публикаций, выписывавшихся нашими прославленными дореволюционными историками из Англии. Это по большей части были огромные тома in folio или in quatro на латинском, старофранцузском и староанглийском языках, испещренные аббревиатурами, в которых на первых порах трудно было разобраться. Но труд и усилия не смущали меня: я восстановила свое знание латыни, сама научилась читать старофранцузские и староанглийские тексты и целыми днями просиживала в библиотеке. Мне нравилось здесь все: широкая лестница, ведшая в читальные залы, круглый зал каталогов, «профессорский» зал с высоким, в несколько метров потолком, большими стрельчатыми окнами, отдельными столиками с лампами под зелеными абажурами. Сколько счастливых дней и вечеров провела я в тишине этого зала, где все ходили на цыпочках и говорили шепотом!

День за днем я листала страницы своих фолиантов и с этих страниц мне, как живые, являлись люди давно прошедших веков с их заботами, радостями и огорчениями, в их отношениях друг с другом, со своими господами и сеньорами, с королями и их чиновниками. Широкие планы задуманной мною работы требовали, как я уже отметила, очень разнообразных источников. Подбирая в этом море разных изданий, нужные мне для будущей диссертации, я вместе с тем получала более общие, неоценимые знания о корпусе английских средневековых источников в целом, что во многом облегчило мою последующую работу и сослужило хорошую службу на всю жизнь. Одновременно я читала много литературы, напряженно думала над ней и над источниками и за четыре года докторантуры собрала весь основной материал для будущей диссертации и книги и в значительной степени уже осмыслила его в том плане, в котором хотела написать работу.