Евгения Гутнова - Пережитое

Уйму времени он отдавал и возрождению Музея игрушки, которым когда-то славилась столица, но который тоже пришел в полное ничтожество. Из Москвы его переселили в Загорск (почему — неизвестно), в какое-то тесное и сырое помещение, где игрушки просто портились. Однако эти усилия Эльбруса тогда оказались безуспешными. Работать во «Всекохудожнике» тоже становилось все труднее, тем более что там вершились многочисленные злоупотребления, против которых Эльбрус, как всегда, протестовал, постоянно попадая в немилость к начальству. В 1947 или 1948 году он снова решил уйти на творческую работу, что еще более заметно понизило наши доходы: работу в издательствах получить было трудно и поэтому, как правило, зарабатывал он очень мало.

Правда, наше материальное положение компенсировалось продвижением моей научной карьеры. С окончанием срока докторантуры в 1947 году я получила полную ставку в университете и сначала старшего преподавателя, а затем доцента. В это время оплата труда вузовских преподавателей была сильно повышена, и я начала получать двести двадцать пять рублей (после реформы 1947 года) в месяц. Тогда это представляло немалую сумму. Правда, и работала я очень много: читала лекции общего курса для филологов и философов, вела просеминарские группы на втором курсе, разрабатывала и читала курс историографии (о чем уже писала), а вскоре мне пришлось вести дипломников и проводить практику со студентами. Все это требовало времени для подготовки, но я работала с увлечением и, несмотря на все эти нагрузки, на обязательную тогда «общественную» работу, которой тоже всегда хватало, испытывала радость от своего труда. Я с удовольствием шла на факультет, увлеченно вела занятия, много возилась со студентами, близко принимала к сердцу их успехи и неудачи. Часто, возвращаясь домой усталая, но удовлетворенная проведенным днем, я ощущала себя счастливым человеком. В то время все у меня спорилось, студенты с удовольствием меня слушали, любили меня, как и мои старшие товарищи по кафедре. И я еще успевала потихоньку заниматься своей диссертацией, писать статьи, которые все чаще печатались.

На факультете ко мне тоже все относились хорошо. Хотя я была всего только доцентом, со мною считались и деканы факультета: сначала С.П.Толстов, потом профессор М.Н.Тихомиров, затем Б.А.Рыбаков, еще позднее А.В.Арциховский. Постепенно я все глубже входила в нашу факультетскую элиту, знакомилась со все большим числом наших преподавателей, все теснее сливалась со всегда любимым мною истфаком.

Иногда я спрашиваю себя теперь, как можно было чувствовать себя счастливой в своей педагогической и научной работе в то сложное и смутное время, когда все мы, да и история как наука, находились под жестоким контролем сверху, когда с глаз наших не позволяли снимать шоры, за пределы которых не рекомендовалось даже и пытаться заглядывать, когда то и дело на нашем пути попадались «белые пятна», которых исследователю не разрешалось касаться, когда, наконец, мы были фактически изолированы от мировой науки и от источников, которые одни только и могли дать новый и свежий взгляд на вещи.

Видимо, это стало возможным по нескольким причинам. Во-первых, далекое западное средневековье меньше привлекало внимание блюстителей ортодоксии и, хотя по некоторым вопросам здесь тоже были свои идеологические аксиомы, все же оказалось свободным от повседневных директивных вмешательств. Во-вторых, сыграл роль и общий дух, господствовавший на нашей кафедре, дух научного поиска, уважения к науке, даже зарубежной, и отсутствие вульгаризации в понимании основных положений исторического материализма, отличавшее наших учителей. В-третьих, плодотворным оказалось и постоянное живое стремление взглянуть на далекое прошлое Западной Европы с совсем новой стороны, продиктованное в конечном итоге марксистским пониманием истории в его свободном истолковании. Конечно, это новое тогда понимание истории приводило порою к некоторым перехлестам, к односторонности подходов, но, несомненно, содержало в себе и какие-то эвристические возможности, позволяло по-новому интерпретировать многие старые проблемы медиевистики.

Что эти эвристические возможности не были иллюзорными, очевидно хотя бы из того, что многие наблюдения и концепции, предложенные тогда, в тридцатые — сороковые годы, советскими историками, значительно позднее начали фигурировать и в западной медиевистике. Являлись ли они результатом прямых заимствований или того общего направления мысли, которое породил марксистский подход и которое постепенно, разными путями проникало на Запад, но такого рода «совпадения», как это ясно теперь, во многом оправдывают тогдашние искания. Неутихавшие, несмотря на застойность исходных постулатов, дискуссии в нашей среде не дают оснований и сегодня говорить о якобы полной бесплодности советской медиевистики в те годы, о том, что она развивалась где-то на обочине мировой исторической науки. Вот почему мы все в то время не лишены были радостей творческой, созидательной работы, хотя она зачастую шла вопреки официальным установкам или под прикрытием «тяжелой артиллерии» цитат из К.Маркса, Ф.Энгельса, В.И.Ленина, у которых встречались по некоторым вопросам весьма разные высказывания, подкреплявшие часто весьма неординарные выводы из источников. Наконец, существовала еще одна причина. Ее можно назвать «теорией малых дел». Поставленные в условия, когда всякое открытое инакомыслие становилось опасно не только для карьеры, но и для жизни, мы старались тем не менее сохранить свою науку от полного разрушения или бессовестной вульгаризации, воспитать в любви и уважении к ней своих учеников. Можно было, конечно, выражать и собственное неприятие основных постулатов официальной идеологии. Но это означало бы не только конец личной карьеры «провинившихся», но вместе с тем и конец или полную деградацию исторической науки, отдание ее на поругание вульгаризаторам и фанатичным ортодоксам. Казалось, что лучше идти на компромиссы, чем самоустраниться. Конечно, на это можно многое возразить, обвинить историков того времени в конформизме, в двоедушии и многих других грехах. Однако едва ли можно объявить ложным и бесполезным все, что они делали, оставаясь на своем посту ценой горестных компромиссов.

Жизнь наша во всех ее сферах продолжала оставаться беспокойной, сулила все новые и новые неожиданности, чаще плохие, чем хорошие. Не успели отшуметь проработки, связанные с гонением на генетиков и победоносным шествием Лысенко, как в 1949 году началась новая проработочная кампания, проходившая на этот раз под флагом борьбы с «космополитизмом» и с «космополитами». Под прикрытием этого слова, некогда имевшего в русском языке оттенок положительный, относившегося к людям с широким, всемирным кругозором, которых можно считать «гражданами Вселенной», была развернута, как нетрудно понять, борьба с представителями еврейской интеллигенции. Сам термин «космополитизм» приобрел ярко отрицательный оттенок, сопровождался презрительным эпитетом «безродный», подчеркивавшим якобы вненациональный характер критикуемых людей. И хотя в число тех групп общественных деятелей, писателей, художников, музыкантов, которые подвергались общественным проработкам, как правило, включались и люди с русскими фамилиями, этот камуфляж не мог скрыть антисемитского содержания происходящего ни от тех, кто встречал его восторженно, ни от тех, у кого он вызывал отвращение. Явно антисемитские тенденции в политике Сталина и его окружения не были неожиданностью. Впервые их проявления относятся еще ко времени войны. Как я уже писала, в 1943 или 1944 годах мы отметили их в выступлениях всесильного тогда А.С.Щербакова на большом заседании военных журналистов, а затем они материализовались в устранении лиц еврейской национальности из этой корпорации, в негласном подозрительном отношении к евреям в некоторых правительственных и научных учреждениях. До этого времени проблемы антисемитизма, тем более антисемитизма «сверху» у нас не было. Я, например, даже никогда и не задумывалась над своей национальностью. И хотя в паспорте и значилась еврейкой, по своему языку, культуре и, я бы сказала, мировосприятию, ощущала себя русской и не знала никаких проблем в этой сфере. Да она и не играла особой роли во взаимоотношениях между людьми. И если были (а они, несомненно, были) люди, испытывавшие неприязнь к евреям, то они, во всяком случае, никогда ее не обнаруживали, стесняясь даже намека на это. И тут вдруг антисемитизм, заклейменный неоднократно Лениным, а затем и самим Сталиным в специальном высказывании на этот счет, стал насаждаться сверху, разжигая самые низменные страсти в обывательско-мещанских кругах!