Евгения Гутнова - Пережитое

Требовалось недюжинное мужество и высокая человечность, чтобы произнести такую речь на съезде партии, через три года после смерти «вождя», перед лицом его верных соратников и массы людей, безоглядно веривших в него. Конечно, Хрущев восстановил против себя многих, и они отплатили ему потом, но, главное, он освободил нашу многострадальную страну от лежавшего на ней заклятия, сделал важный шаг к тому, чтобы очистить ее от скверны лжи, двоедушия, привычной жестокости, доносительства и его прославления, фальсифицированных судов, троечных расстрелов и всего того кошмара, в котором мы жили. И как бы ни относиться к нему, к его последующим, часто нелепым действиям и поступкам, к его колебаниям в оценке Сталина, в тот день он совершил великое и для того времени героическое дело, круто повернув часы истории. Его речь, поставившая многие точки над «і», означала, что к прошлому нет возврата, что наступает другое время. К сожалению, правда, речь эта не стала достоянием общественности, не была опубликована для широкой публики, которая знала о ней по слухам и в передаче тех членов партии, кому ее зачитывали (не давая текста) на партийных собраниях.

Историческая речь Хрущева и последовавшие за ней решения XX съезда, хотя и половинчато, но все же осуждавшие культ Сталина, произвели в стране эффект разорвавшейся бомбы. Даже в нашей семье, испытавшей на себе прямое воздействие этого культа, подобные решения были восприняты как нечто невероятное. Все, о чем сообщалось в постановлении мы, конечно, знали, но так привыкли молчать об этом, делать вид, что все хорошо, жить как бы в двух измерениях, что даже весьма осторожные откровения XX партсъезда казались как бы нарушением «правил» той нелепой и жестокой игры, по которым мы все жили и работали более тридцати лет. Казалось, что это что-то временное, что вот-вот будет пресечено. Люди не верили в стабильность новой политики. Встречалось и другое: для многих все происходившее вело к «опустошению души», к ниспровержению веры в непогрешимость прошлого и в возможности будущего. Я, Эльбрус, Женя, Иза и мама приняли этот поворот все. Но очень многие, даже хорошие люди, особенно провоевавшие всю войну, в том числе и наш Николай, были ошеломлены, сбиты с толку, считали ненужными подобные откровения перед лицом собственного народа и перед лицом «мирового империализма», который, впрочем, давно знал обо всем этом гораздо больше, чем мы сами.

Однако серьезность намерений Хрущева вскоре стала очевидной. Летом 1956 года он расправился с просталинской оппозицией (Молотов, Маленков, Каганович и др.), пытавшейся устроить очередной государственный переворот против него. Освободившись от этого балласта, он повел дальше свою антисталинскую политику. Началась волна посмертных и прижизненных реабилитаций, стали возвращать добрые имена погибшим в сталинских лагерях. Наконец, стали возвращаться домой те немногие, кто пережил их ужасы. Были созданы комиссии по реабилитации некоторых осужденных на процессах тридцатых годов, в том числе Н.И.Бухарина; по расследованию дела об убийстве Кирова, так как высказывались подозрения об участии в его организации самого Сталина. Через некоторое время забальзамированный труп «вождя народов» вынесли из мавзолея и захоронили в кремлевском некрополе. Однако на памятнике все-таки была высечена надпись, что здесь похоронен «великий революционер».

И все же отвержение сталинского режима как системы, да и самого Сталина как революционного вождя, хотя и совершившего много ошибок, происходило медленно, со скрипом, с рецидивами официозных восхвалений его политики коллективизации, индустриализации, его роли в войне. Памятники Сталину, покрывавшие густой сетью весь Союз, постепенно ниспровергались, но имя его по-прежнему оставалось неотторжимым от всех реальных и мнимых успехов Советского Союза.

Постепенно отступал страх, сковывавший нашу жизнь в течение последних тридцати лет. Это тоже происходило медленно, как бы маленькими капельками вытекая из сердца и ума. Думаю, что до конца он не вышел ни тогда, ни даже теперь, в конце восьмидесятых годов, и где-то сидит внутри у тех, кто пережил тридцатые — начало пятидесятых годов. Тем не менее после 1956 года началось некоторое оживление и обновление на идеологическом фронте, в том числе и в истории. Хотя до переоценки всех ценностей, которая происходит теперь, было далеко, все же в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов делались робкие попытки отойти от некоторых стереотипов в понимании отдельных исторических и философских проблем (конечно, исключая историю КПСС и историю советского общества). Вообще, стало легче дышать, безопаснее высказывать «крамольные» мысли, более объективно относиться к зарубежной историографии. Но даже эти попытки «свободомыслия» встречали довольно упорное, иногда скрытое, иногда открытое сопротивление в руководящих органах, в частности в отделе науки ЦК, в министерствах высшего образования республиканского и союзного уровня. Благие начинания, например знаменитый в то время приказ Министерства высшего образования № 101, разрешавший сокращение лекционных часов и дававший некоторые послабления студентам в обязательном поселении лекций, упиравший на самостоятельную работу учащихся, на более качественное изучение языков, фактически быстро свели на нет. Его долго обсуждали у нас на истфаке, на Ученом совете, членом которого я к тому времени уже была (кажется, это происходило в 1959—60 году), высказывалось много интересных предложений, как улучшить преподавание истории. Но в конце концов результаты оказались не очень значительными. Дело уперлось в так называемые общественно-политические дисциплины: историю партии, политэкономию, истмат, диамат, научный коммунизм. На них отводилось раньше более трети учебного времени. Но все попытки хоть немного сократить эту непомерную квоту разбивались о стену сопротивления как самих этих кафедр на факультете, так и в ректорате и министерстве. И это при том, что все названные дисциплины, за редким исключением, читались плохо, вызывали раздражение студентов, что вело к снижению посещаемости. Получалось, что сокращать учебные часы можно только за счет специализации, языков новых и древних. Помню, как на одном из советов заведовавший тогда кафедрой истории КПСС профессор Савинченко говорил, что обучать историков латыни вообще не нужно, так как это возрождает традиции реакционной гимназической системы.

В результате долгих обсуждений и словопрений все фактически осталось по-старому, так как сокращать специальные предметы было невозможно, а порушить или хотя бы потеснить «идеологические» дисциплины было нельзя. Единственным положительным результатом этих долгих дискуссий стало все же увеличение количества часов и улучшение преподавания новых иностранных языков, которое заметно повысило уровень выпускаемых факультетом специалистов-историков.