Авраам Шварцбаум - Бамбуковая колыбель

Выйдя в это утро из дома, он на миг задержался, пораженный необычайной красотой занимавшегося рассвета. Уходящая пора майских дождей, пришедших с Китайского моря, оставила за собой белую пелену облаков, повисшую на горных вершинах. Последние следы ночи отливали черным на багрово-зеленом фоне разгоравшегося утреннего неба. Спускаясь узкой дорожкой по склону холма, Шварцбаум видел, как пробуждается внизу деревня. С грохотом раскрывались окна продовольственных лавок, где прохожим предлагались суп из белой фасоли и хрустящие ломти хлеба. Крестьяне с их волами уже казались далекими движущимися цветными пятнами в глубине рисовых полей. Сонные собаки и кошки потягивались и зевали, приветствуя новое утро, и где-то вдали, за ивовой рощей, поднимались в воздух слова чьей-то радостной песни.

Су-Ин понимала, что пришло время действовать. О, если бы все сложилось иначе, если бы ребенок был мальчиком, если бы не разница в их происхождении… Острая боль прервала ее размышления. Она знала, что ей предстоит сейчас, и понимала, что оттягивает неизбежное. Выхода не было — судьба оказалась сильнее. Она припомнила старинную китайскую поговорку: «Волна еще бежит, но ее гребень уже падает.»

Она порылась в маленькой сумочке и нашла ручку и клочок бумаги, на котором решила написать несколько слов. Потом, еще крепче прижав ребенка к груди, она решительным шагом пошла через улицу к вокзалу.

У ШВАРЦБАУМА было на выбор несколько возможных маршрутов. Быстрее, но и утомительнее всего было бы отправиться в Тайпей на специальном недорогом такси. Их водители в погоне за заработком старались сделать за день как можно больше рейсов и потому мчались по извивающимся горным дорогам с головоломной скоростью — не случайно они заслужили прозвище «сумасшедшие цыплята». Автобусы были куда безопаснее. Еще один возможный способ передвижения представлял собой местный поезд, который тащился медленнее всего и со множеством остановок, зато удобнейшим образом доставлял своих пассажиров прямо к главному тайпейскому вокзалу.

На полпути вниз по тропинке Шварцбаум решил, что сегодня он поедет в столицу поездом. Ему нравилось путешествовать в шумной компании школьников, которые обычно отправлялись в город в это утреннее время. Этот день не бил исключением. Группки ребят, по двое, трое и четверо, с школьными ранцами за спиной, уже толкались на платформе, прыгали от нетерпения и мало-помалу втискивались в купе вагонов. Наблюдая за ними, Шварцбаум всякий раз ловил себя на том, что невольно начинает улыбаться.

Впрочем, его улыбка тотчас исчезала, стоило ему вспомнить о своей тайной беде. Они с Барбарой были женаты вот уже семь лет. Они вели напряженную, интересную жизнь, заполненную путешествиями, работой и исследованиями. Но все чаще и чаще, особенно в минуты отдыха, когда выпадало спокойное время, они начинали отчетливо ощущать обступавшую их тишину и ту пустоту, которую может заполнить только звонкий голос ребенка.

У входа в вокзал на Су-Ин обрушилась волна шума и суеты. Тщетными были поиски какого-нибудь пустого местечка в углу, где она могла бы оставить свой сверток так, чтобы никто не заметил, как она это делает, но где он был бы потом обязательно найден.

Она сняла с себя кофту, проверила, надежно ли спрятана в кармане записка, и обернула ребенка красным шелком. В эту минуту из общественных репродукторов донеслось очередное объявление, эхом прокатившееся под сводами вокзала. Сотни пассажиров, ожидавших пересадки, поднялись со скамеек и густой, бесформенной толпой двинулись к выходу на платформу.

Скамейка справа от Су-Ин неожиданно оказалась пустой. Она торопливо положила на нее свою красную кофту с ее содержимым и тотчас отпрянула назад; движущаяся толпа сразу же поглотила ее. Руки ее были пусты, сердце — тоже.

ШВАРЦБАУМ ШЕЛ в толпе людей, поднимавшихся по лестнице с местной платформы к главному перрону. Выйдя на перрон, он отбил в автомате билет до Тайчунга, а затем направился в сторону огромного зала в поисках нужной платформы. Внезапно что-то яркое бросилось ему в глаза — красный сверток на пустой вокзальной скамейке. Ему показалось, что сверток шевелится. Подстегиваемый любопытством, он решил глянуть, что это такое.

Крохотные пуговички темных глаз встретились с его собственными. Он потянулся к ребенку, даже не заметив, что портфель выпал у него из рук. Он осторожно поднял сверток и крепко прижал его к груди. Коротенькая записка выпала из кармана кофты и, рискуя потеряться, спланировала на пол.

Стоя чуть поодаль, женщина пристально наблюдала за чужестранцем, поднявшим сверток со скамейки. Постояв еще несколько мгновений, она беззвучно пошла прочь и исчезла за поворотом.

КОМНАТКА, где размещался привокзальный полицейский участок, была небольшой, но чрезвычайно аккуратной — точь-в-точь, как и ее единственный обитатель. Лейтенант Ли оторвал взгляд от рапорта, над которым трудился, и, прежде чем заговорить, снял очки.

Выражение его лица и интонации голоса были предельно вежливыми, но я уловил в них глубоко скрытую настороженность.

«Мы приносим извинения за этот неприятный инцидент. Столь уважаемому гостю не подобает быть вовлеченным в подобные истории. Мы направили ребенка в учреждение, где ему будет обеспечен надлежащий присмотр. Вы испытали определенные затруднения. Позвольте вас больше не беспокоить.»

Инцидент, по-видимому, был исчерпан, однако меня подстегивало неудовлетворенное любопытство. «С ребенком все в порядке?» — спросил я. «Девочка выглядит здоровой. Доктор обследует ее». «Она показалась мне такой крошечной, ей вряд ли больше нескольких дней».

«Вы правы, ребенок родился совсем недавно, — согласился лейтенант. — Даже пуповина еще не отпала. Но девочка выглядит вполне здоровой».

«И часто такое случается? Я имею в виду — часто детей подбрасывают таким вот образом?»

«Не так часто, как раньше. По традиции, мальчики ценятся больше, чем девочки. Муж может развестись с женой, если она не рожает ему сыновей».

Я кивнул, вспомнив, что уже читал что-то подобное. Ли продолжал:

«Я помню, на континенте, когда наступали голодные времена, доходило до того, что родители пытались продавать своих детей, особенно девочек. Но здесь, на Тайване, дела обстоят намного лучше.»

«Тогда почему же ее подбросили?»

«Возможно, причиной была боязнь “утраты лица” — позора, по-вашему. Мать не хотела опозорить свою семью. Будь это мальчик, который продолжил бы род, носил семейное имя, еще можно было бы найти какой-то компромисс, но девочка…»

Лейтенант поднялся со своего стула с жесткой спинкой, давая понять, что беседа окончена.