Дональд Спото - Мэрилин Монро

Премьеру этого любительского представления, которое намеревались потом показывать в течение целого месяца, запланировали на 12 октября, но репетиции затруднялись систематическими опозданиями Мэрилин и ее явной неспособностью запомнить текст. После длинной беседы с девушкой Люсиль пришла к выводу, что обе проблемы проистекали из страха актрисы выбрать неподходящий костюм: перед тем как выйти из дому, она несколько раз переодевалась, опасаясь, что ее внешний вид сочтут неприемлемым (да еще и часами поправляла макияж), и вообще боялась неудачи. На самом же деле Мэрилин великолепно знала диалог, но заикалась и делала паузы настолько часто, что вызывала у других студентов-актеров явную озабоченность. В конечном итоге Мэрилин удалось кое-как продраться через два спектакля, которые пресса Лос-Анджелеса милосердно не подвергла рецензированию [128] Как правило, на одну и ту же роль назначалось несколько учащихся, причем каждый из них выступал на сцене, так что впоследствии различные представления подвергались сравнению в ходе обсуждения на занятиях. К числу других киноактеров, время от времени выступавших в театре Блисс-Хейдена, принадлежали также: Вероника Лейк, Ион Холл, Дорис Дей, Крэг Стивене и Дебби Рейнолдс [все они снимались в 30—50-е годы в фильмах, попавших в американские энциклопедии, а Д. Дей и Д. Рейнолдс достаточно известны. — Прим. перев.]. — Прим. автора. . Спустя несколько лет Мэрилин сказала, что это была ужасная пьеса и что она согласилась на предложенную ей роль только из чувства долга по отношению к Кэрроллам. Это заявление никак не оправдывает хронических опозданий актрисы, но ее критическая оценка была верна: пьеска «Предпочитаем лоск и обаяние» на Бродвее сошла со сцены после одиннадцати спектаклей и была бы полностью предана забвению, если бы не Блисс и Хейден [129] После ее премьеры в 1940 году один из нью-йоркских критиков в октябре написал в газете «Нью-Йорк пост», что в этой пьесе «за уши вытаскивали из могилы шуточку за шуточкой и, доставая из савана, неспешно разматывали, пока вся сцена не оказалась заполненной мумиями, сотканными из слов». — Прим. автора. .

Когда минула осень, Кэрроллы осознали, что стали снисходительными приемными родителями Мэрилин, которая сейчас умоляла их предоставлять ей возможность проводить уик-энды в их загородном имении и тем самым не оставаться одной. Однако Люсиль и Джон ценили эту имевшуюся у них крупицу одиночества; кроме того, на ранчо у них было все больше и больше работы. Или, к примеру, однажды вечером Люсиль, придя в свою квартиру, обнаружила там Мэрилин, деловито вертящуюся вокруг внушительной кипы из двадцати пяти бюстгальтеров, на которые она потратила всю свою недельную субсидию. Каждый из этих бюстгальтеров Мэрилин тем временем наталкивала ватой, чтобы ее груди торчали более дерзко и вызывающе. «Я села, — вспоминает Люсиль, — и сказала ей, что все это бессмысленно и глупо». Мэрилин ответила вполне искренне: «Но ведь все люди только на это и смотрят! Зато, когда я сейчас буду идти по бульвару Голливуд, каждый меня заметит!»

В один из пятничных ноябрьских вечеров на ранчо Кэрроллов зазвонил телефон. Мэрилин сказала им нервным шепотом, что некий подросток по имени Том Пипинг вскарабкался по приставной лестнице и подглядывает за ней через окно спальни. Кэрроллы считали невозможным, чтобы кто-либо мог взобраться по лестнице на четвертый этаж, и подозревали в этом сообщении просто-напросто маленькую уловку со стороны Мэрилин, которая хотела избежать одиночества и приехать к ним на ранчо. Другое дело, что ее недавнее упоминание о необходимости прогулок по бульвару Голливуд с торчащим бюстом обеспокоило их в такой же мере, как и выдумка про Тома Пипинга. Словом, Люсиль перепугалась, что маленький приблудный котенок может насовсем превратиться в блудливую уличную кошку; что Мэрилин, не познавшая в доме искренней отцовской любви, без конца станет искать одобрения и поддержки у разных мужчин, которые на самом деле нуждаются всего лишь в ее теле, да и то лишь на несколько минут. В возрасте двадцати одного года эта девушка все еще бесцельно брела по жизни, хотя она так сильно жаждала и профессиональной, и личной стабильности; именно по этой причине Люсиль все-таки начала приглашать Мэрилин на каждый уик-энд в Гранада-Хилс.

Мэрилин неустанно добивалась благосклонного расположения Кэрроллов и жаждала, чтобы те все время показывали ей свою привязанность и дружбу. Она хотела, чтобы эта супружеская пара заменила ей родителей, и боялась, как бы ее снова не оттолкнули. Однако вела она себя не всегда так, как надлежало. По дому Кэрроллов она разгуливала весьма условно одетой, спата нагишом при открытых дверях и тем самым обычно шокировала и возмущала мать Джона, которая в го время также была гостьей Кэрроллов. В общем, Люсиль Раймен Кэрролл написала многие годы спустя, что в начале 1948 года Мэрилин стала для нас проблемой. Она звонила ко мне в офис и к Джону на студию по меньшей мере четырежды в день, хотя мы оба все время просили ее не делать этого. Мы попались в ловушку, которую сами же неосознанно и расставили. В результате мы не располагали никаким контролем над ней: это она контролировала нас и управляла нами.

Этот контроль частично проявлялся в явном пренебрежении установленным расписанием дел (как собственным, так и у других) а также в том, что эпизодически она строила из себя особу таинственную и неуловимую. После того как на протяжении нескольких пятничных вечеров подряд Кэрроллы напрасно ждали приезда Мэрилин на ранчо, она позвонила туда и загадочно сообщила, что «этот уик-энд намеревается провести с кое-какими людьми»; по мнению Люсиль, это «означало, что она отправляется на два-три дня заниматься позированием. И действительно, в понедельник мы застали ее комнату сплошь заваленной фотоснимками, которые она анализировала день и ночь».

Спустя какое-то время Мэрилин стукнула в голову странная идея. Она пришла к выводу, что ее отношения с Кэрроллами вскоре непременно и резко изменятся. Как вспоминает Люсиль, однажды Джон пригласил ее на уик-энд. Мэрилин подумала, что это означает сигнал к началу их романа. Она пришла ко мне и сказала: «Люсиль, хочу спросить, дашь ли ты развод Джону. Мне кажется, ты не любишь его — если бы ты его любила, то не работала бы так усердно и проводила с ним каждый вечер и ночь, вместо того чтобы отправляться на представления и кинофильмы. Думаю, что Джон любит меня. Сам он мне этого не говорил, но он так терпелив со мной и так сильно мне помогает. У него бы не получилось быть таким, если бы он не любил меня».

Люсиль спокойно ответила: если Джон хочет развода, ему достаточно только попросить об этом. Когда Мэрилин обратилась по тому же вопросу к Джону, тот пояснил, что испытывает к ней именно те чувства, которые и должны быть присущи учителю по отношению к ученице, и что он хотел бы всего только поддерживать ее усилия сделать карьеру, а также оказывать финансовую помощь. «Странным в этом деле было то, — пишет Люсиль, — что Мэрилин вовсе не казалась огорченной услышанным. Сердце ее не было разбито, как это бывает в случае неудавшейся любви». На самом деле девушка в такой же мере могла ощутить и удовлетворение. Обладая таким прошлым, Мэрилин не была подготовлена к правильному восприятию обычных дружественных жестов и многие из них оценивала сквозь призму собственной потребности в получении мужской поддержки и одобрения.