Абрам Лурье - Гарибальди

О том, где и чему он учился, Гарибальди, к сожалению, рассказывает мало. Вот что он пишет в «Мемуарах»: «Моими первыми учителями были два священника. Я думаю, что своим низким умственным и моральным уровнем итальянское племя обязано главным образом этому вредному обычаю… Я сохранил нежное воспоминание о третьем моем учителе, синьоре Арене, преподававшем мне итальянский язык, каллиграфию и математику. Своими немногими познаниями я обязан более всего ему, человеку светскому; в особенности я благодарен ему за то, что он обучал меня родному языку и римской истории».

Следует отметить, что Гарибальди на всю жизнь сохранил живейший интерес к литературе. Он декламировал на память поэмы (например, «I Sepolcri» Фосколо), целые главы из «Илиады» Гомера, «Божественной комедии» Данте, «Освобожденного Иерусалима» Торквато Тассо…

Мать уже начинала радоваться успехам Пеппино. Ей казалось, что он навсегда излечился от своей «пагубной страсти» — любви к морю. Но неожиданный случай разрушил ее надежды. Неукротимый Пеппино, мечтавший о приключениях и путешествиях, сговорился с тремя товарищами, и на рыбачьей лодке они тайком отправились морем в Геную. Но священник, учитель Джузеппе, проследил за своим воспитанником и донес отцу. Вне себя Доменико пустился в погоню за беглецами и настиг их вблизи Монако. Можно себе представить, какой нагоняй получил Пеппино! С этого дня Доменико и Роза Гарибальди не на шутку призадумались над дальнейшей судьбой мальчика. Капитан сдержанно, но настойчиво заявил жене, что борьба с явно выраженным призванием мальчика бесполезна и что в конце концов мореплавание не такое уже недостойное занятие, раз все в их роду посвятили себя этой профессии! Скрепя сердце Роза Гарибальди согласилась с доводами мужа. Они решили проделать опыт и устроили мальчика юнгой на бригантину «Костанца», шедшую из Ниццы в Одессу. Это был быстроходный, надежный парусник. Опечаленная синьора Роза умоляла капитана Анджело Пезанте как-нибудь вызвать в мальчике отвращение к морским плаваниям. Старый морской волк, усмехаясь и дивясь материнской наивности, обещал сделать все от него зависящее.

Капитан Анджело честно выполнил обещание, взвалив на юнгу самые тяжелые и неприятные работы. Но очень скоро он убедился, что юный Джузеппе Гарибальди прекрасно справляется со всем и не боится никаких трудностей, опасностей и бурь. С этого момента мальчик окончательно завладел сердцем капитана.

По возвращении Джузеппе с востока отец взял его на свою тартану. Однажды, когда они бросили якорь в гавани Чивита-Веккия, Джузеппе упросил отца свезти его в Рим. Рим! Столица древней республики! Вечный город, где каждый камень повествует о великих подвигах! В памяти юноши вставали страницы Плутарха, образы Горациев, Гракхов, Сципиона, Катилины… Но как велико было его разочарование, когда он увидал современный ему католический Рим — отвратительное гнездо кардиналов, попов и монахов! На этих людей папа Пий VII возложил воспитание молодежи. Войско, управление, цензура, личная жизнь граждан — все находилось в руках прелатов. Печальное зрелище вечно коленопреклоненных людей — в церквах, на улицах, во время проезда папы или религиозной процессии — вызывало в юноше гнев и возмущение. Говорить об этом с отцом было бесполезно: благочестивый человек покорно выполнял все требования католического ритуала…

Сидевший в маленьком саду отцовского дома Гарибальди очнулся от воспоминаний, радостных и печальных. Нельзя было медлить: сейчас его жизни угрожала серьезная опасность!

В ту же ночь он в последний раз обнял плачущую мать и в сопровождении двух друзей — Жозефа Жона и Анжа Густавини — направился к берегу Вара. Река широко разлилась из-за дождей, но Гарибальди, отличный пловец, переплыл ее. Добравшись до противоположного берега, он махнул рукой товарищам и пустился в путь.

Встретив отряд французских пограничников, Гарибальди откровенно рассказал им, кто он такой, наивно воображая, что конституционная Франция окажет ему гостеприимство. Но пограничники арестовали его и «впредь до распоряжений» отправили в Грасс, а оттуда в Драгиньян. Там его поместили в первом этаже какой-то казармы, окна которой выходили в сад. Гарибальди подошел к окну, делая вид, что любуется пейзажем. Затем, улучив момент, спрыгнул в сад и был таков. Пока жандармы спохватились, бросились догонять, он был уже далеко в горах. По пути он забрел в таверну и разговорился с хозяином. Тут он вторично совершил неосторожность, открыв, что он политический беглец.

— В таком случае я вынужден вас арестовать! — заявил перепуганный хозяин.

Гарибальди пожал плечами.

— Прекрасно! — спокойно ответил он. — Но вы успеете сделать это позже, когда я кончу свой ужин и уплачу вам за него двойную цену.

Заметив недоверчивый взгляд трактирщика, брошенный на его скромный узелок, Гарибальди засунул руку в карман и побренчал золотыми экю. Это произвело впечатление. Тем временем таверна стала наполняться людьми. Здесь обычно собиралась деревенская молодежь: пили, плясали, пели, курили, играли в карты, беседовали о политике.

Кончив ужинать, Гарибальди подошел к группе поющих. Выслушав песню, он поднял бокал и воскликнул:

— Теперь очередь за мной!

Гарибальди спел два куплета песенки Беранже «Бог простых людей» — одной из любимых Французским народом:

Успех был настолько велик, что трактирщик не осмелился больше беспокоить певца. По настоянию молодежи Гарибальди повторил куплеты. Он весело закончил словами припева:

Его обнимали, целовали и с энтузиазмом кричали:

— Да здравствует Беранже! Да здравствует Франция! Да здравствует Италия!

Так благодаря своей находчивости Гарибальди удалось спастись. «Беранже умер, не подозревая об оказанной мне услуге!» — шутливо замечает он в «Мемуарах».

Сообщники и друзья Гарибальди (кличка его была, как сказано, «Борель») долгое время считали, что он расстрелян, так как прочли в «Пьемонтской газете» сообщение, в котором среди казненных упоминался некий Джузеппе Борель.

Но в приговоре шла речь о другом, настоящем Бореле. Узнав об этом, Гарибальди из осторожности решил переменить свое имя на Джузеппе Пане.

На двадцатый день после своего бегства из Генуи он очутился в Марселе и вскоре прочел в местной газете приговор генуэзского военного суда, на этот раз касавшийся его лично: