Кейт Роббинс - Черчиль

С тех пор как у него не было необходимости принимать решения, в середине 30-х годов он мог изрекать предостережения высокого уровня обобщенности и полностью избегать некоторых неудобных тем. В самом деле, когда срок правительства Болдуина подошел к концу, было чувство, что он был «наполовину внутри, наполовину снаружи», особенно в отношении воздушных проблем. Он согласился на второе выдвижение, устанавливающее Чемберлена лидером Консервативной партии в мае 1937 года, и питал надокды, что его могли пригласить войти в состав нового Кабинета [62] М. Коулинг. Влияние Гитлера: британская тактика и британская политика, 1939–1940, Кембридж, 1975. С. 239–245. Подоплеку некоторых из включенных пунктов можно изучить у Дэвида Рейнольдса, «Создание англоамериканского альянса, 1937–1941: Исследование соревновательного сотрудничества». Лондон, 1981, и Джеймса Р. Лютце, «Торгуясь за верховенство: Англо-американское морское сотрудничество», 1937–1941. Чепел-Хилл, 1977. . Хотя это не было неизбежным, казалось, что Черчилль ремонтировал мосты. До конца 1937 года он ограничил свою критику почти исключительно личной перепиской. Министром по координации обороны он не стал. Тем не менее, он все равно продолжал выстраивать через личные и некоторые официальные каналы обширный резервуар разнообразной информации к тому дню, когда это могло понадобиться.

Другие действия, предпринятые им в этом положении дел, выявили прагматизм, и некоторые наблюдатели сочли его удивительным. С 1936 года и далее он все более погружался в связи с политиками либеральной и лейбористской ориентации. В прошлом они считали его неизлечимым «реакционером», но теперь находили настроенным с энтузиазмом по отношению к Лиге Наций и неожиданно готовым к тому, чтобы ввести СССР в «большой альянс». Это и в самом деле был тот самый случай, когда его распознавание Германии как основной угрозы миру в Европе привело к тому, чтобы поставить свою враждебность по отношению к коммунизму в подчиненное положение. Он также выражал надежду, что Соединенные Штаты можно склонить к более активной заинтересованности европейскими проблемами. Возможно, не случайно следующим его литературным проектом должна была стать «История англоговорящих народов». Лекционные турне, предпринятые им по Северной Америке, оказались полезными не только для его кошелька. Они дали ему чувство собственной важности в то время, когда он больше не казался человеком у власти. В Канаде, он с энтузиазмом говорил о глубине связей Империи — о том, чего никогда не смогут понять «европейцы». Он говорил американцам об общих идеалах. В этих обобщениях была безопасность. Тем не менее, как частное лицо, он ощущал некоторую двойственность в отношении Соединенных Штатов. В конце 20-х годов он обрел сильное неприятие того, что принимал за предложенную американцам цену военно-морского главенства. В октябре 1937 года в своих личных записях он указывал, что хотя идеалы Британии и Амерлки были сходными, интересы их во многом расходились 21.

Это различие прежде всего относилось к ухудшению ситуации в Европе. Черчилль направлял правительству торжественные предупреждения. Визит в Германию лорда Галифакса в ноябре 1937 года заставил Уинстона предупредить Палату Общин о глупости выдвижения Британией условий относительно расходов либо на маленькие нации, либо на большие идеалы. Его предчувствия неминуемого бедствия усилились после отставки Идена с поста министра иностранных дел в феврале 1938 года. Он предпочел интерпретировать акцию Идена как действия сильной молодой фигуры, направленные против «длинных, мрачных, растянутых потоков дрейфа и капитуляции». Аншлюс Австрии в марте 1938 года был еще одним указанием на то, что Европа столкнулась с «программой агрессии, хорошо рассчитанной и выверенной во времени». Страны все более и более сталкивались с выбором между подчинением и принятием «эффективных мер», пока оставалось время. Для Черчилля это обозначало выбор между разговорами о «царствовании закона в Европе» и объединением мелких государств континента. Он продолжал оказывать давление на правительство относительно его программы перевооружения в общем и вопроса воздушного паритета с Германией в особенности. Британия и Франция должны быть вместе. Он даже лично съездил в Париж для того, чтобы акцентировать это положение в разговоре с определенными французскими политиками. Тем не менее, было неверным полагать, что в эти месяцы Черчилль не занимался ничем, кроме лоббирования и статей. Он все еще был глубоко погружен в свою письменную работу, одновременно и над последним томом «Мальборо», и над первой главой его нового труда на тему «англоговорящих народов».

Тем не менее, когда встал вопрос о будущем Чехословакии, он выставлял напоказ свою веру в то, что Британия, Франция и Россия, действуя в согласии, определенно смогут предотвратить бедствие войны. Он выказывал симпатию судетским немцам — около трех миллионов которых жили в Чехословакии, когда к концу первой мировой войны границы этой страны были урегулированы, — но полагал, что их лидер, Конрад Хейнлейн, с которым он встретился, должен принять «автономию». Черчилль был против передачи Судет Германии. В последние дни сентября, когда Чемберлен летал то в Германию, то из нее, Черчилль проницательно наблюдал за событиями, тревожась, что премьер-министр привезет «мир с бесчестием». В конце концов, ему казалось, что Мюнхенское соглашение как раз и было таким урегулированием. Он презрительно относился к тем, кто полагал, что умиротворение Европы было достигнуто. В Палате Общин о судьбе Чехословакии он говорил в меланхоличных выражениях. Страна во всех отношениях страдала от своих связей с западными демократиями. Мюнхенское соглашение было «полным и абсолютным поражением». Люди узнают правду. В защитных приготовлениях наблюдались явное пренебрежение и недостатки. Целостное равновесие в Египте было нарушено. Это было тем самым сообщением, слушать которое большинство членов парламента и общества не желали. Он был пророком без славы в своем отечестве. За свое глупое неумение понять логику власти нация заплатит ужасной ценой.

Вторжение в Прагу в марте 1939 года было для Черчилля дальнейшим подтверждением того, что его интуитивная оценка политической действительности была правильной. Воздействие на премьер-министра он совмещал со вниманием к организации Министерства снабжения и к переговорам с Москвой. Все эти тревожные месяцы его жизнь продолжала состоять из написания истории и комментирования политики настоящего. Один из его товарищей, Брендан Бракен, писал в это время, что ни один политик не выказал большей прозорливости. Его долгая и одинокая борьба за разоблачение опасностей диктатуры окажется «лучшей главой в его переполненной жизни». В действительности ею станет другая глава, но во многих отношениях эта последующая глава стала возможной единственно из-за той позиции, которую он занимал в эти годы. Теперь, в свете того, что мы знаем о сложности выбора, который должно было сделать британское правительство, может показаться, что Черчилль слишком упрощенно понимал проблему. Также можно почувствовать, что собственный счет Черчилля к своим взглядам в «Надвигающейся буре» преувеличивает их ясность, последовательность и неизменность позиции. Тем не менее важным фактором было то, что в глазах общественного мнения он все более и более становился человеком, чей взгляд на Гитлера был скорее правильным, чем неправильным, равно и на меры, которые нужно было предпринять, чтобы предотвратить «войну, без которой можно обойтись». Не быть человеком у власти было угнетающе тяжело, но потеря должности была на самом деле его спасением. Также и сам он, после всей обособленности и угнетенности, после сильного ощущения старости, вдруг почувствовал себя молодым, настороженным и уверенным. Необычайные превратности политики выявились еще раз. Он войдёт в историю как человек, который выстоял против «примирения» и, в более угрожающих условиях, еще раз вернулся на путь, ведущий к власти.