Екатерина Глаголева - Вашингтон

Снова подморозило. Британцы спали этой ночью на мерзлой земле, не разводя костров, чтобы лучше видеть огни мятежников по ту сторону бухты. Но когда настало утро, американцы испарились. Однако Вашингтон не пошел, как предполагалось, на юг, а со всех ног помчался по малоизвестным проселкам, чтобы напасть на арьергард Корнуоллиса в Принстоне.

Бой завязался на рассвете 3 января, когда авангард Грина случайно наткнулся на британцев. Полковник Чарлз Могуд с двумя полками выступил из Принстона на соединение с Корнуоллисом; именно в этот момент Грин послал генерала Хью Мерсера с несколькими сотнями людей разрушить мост, чтобы отрезать врагу путь к отступлению.

Появление американцев в такой ранний час и в таком количестве стало для англичан полнейшей неожиданностью, однако они не растерялись. Началась перестрелка, перешедшая в жестокую рукопашную. Под Мерсером убили коня; он рубил врагов саблей, пока его не сбили с ног и не проткнули штыками — семь раз (он умер не сразу, а мучился целых девять дней). Пенсильванские ополченцы ринулись вперед; впереди скакали Вашингтон, Грин и Кадваладер. «Никогда не забуду своих чувств, когда я увидел его на поле боя, презревшего опасность, хотя его драгоценная жизнь висела на волоске: тысяча смертей вились вокруг него, — вспоминал потом один из офицеров Вашингтона. — Поверьте, о себе я не думал».

Еще немного — и англичане побежали в сторону Трентона. Не в силах сдержаться, Вашингтон пришпорил коня и погнался за ними, крича: «Хорошая охота на лис, ребята!»

Весь бой продолжался не больше четверти часа. К тому времени, когда главнокомандующий остановил коня и велел прекратить погоню, вторая колонна американцев вошла в городок, где британский гарнизон — около двухсот человек — забаррикадировался в каменном здании местного колледжа — Нассау-холле. Капитан Гамильтон дал по нему пару залпов, и англичане сдались.

Вашингтон хотел было мчаться дальше, к Нью-Брансуику, чтобы уничтожить неприятельский обоз и захватить ящики с солдатским жалованьем (70 тысяч фунтов) — тогда бы война точно закончилась. Но его измученная армия, не спавшая две ночи подряд, была не в состоянии пройти форсированным маршем еще 19 миль, а потом снова сражаться. Грин, Нокс и остальные отговорили генерала от этой затеи, чтобы не потерять малое, замахнувшись на слишком большое.

Когда Корнуоллис вошел в Принстон — «весь в поту, сломя голову, отдуваясь, пыхтя и ругаясь, как ненормальный», насмешничал Генри Нокс, — Континентальная армия уже час как ушла оттуда. Проделав еще 15 миль на север, солдаты добрались к вечеру до Сомерсет-Корт-Хауса и, повалившись на соломенные тюфяки, немедленно заснули как убитые.

После двух побед подряд дела приняли совсем другой оборот. «Я думаю, что последние невзгоды выявили все скрытые дарования нашего главнокомандующего», — писала Абигейл Адамс своей подруге Мёрси Отис Уоррен и цитировала английского поэта Эдварда Янга: «В годину бедствий ждет героя слава». «Если в его образе и есть темные места, они подобны пятнам на солнце: их можно различить лишь в увеличительное стекло телескопа, — захлебываясь от восторга, уверял „Пенсильвания джорнал“. — Если бы Вашингтон родился во времена идолопоклонников, ему бы поклонялись, как божеству».

Вашингтон отвел свою поредевшую армию на зимние квартиры в относительно безопасные, холмистые и лесистые окрестности деревушки Морристаун в Нью-Джерси, в 25 милях от Нью-Йорка. Оттуда он нападал на британские обозы, всячески донимая врага. Английские фуражиры, посланные из Нью-Йорка в Нью-Джерси, неизменно натыкались на отряды ополченцев, уводивших лошадей и скот в расположение американской армии, так что за каждую вязанку хвороста, клок сена или мешок овса приходилось сражаться.

Члены Конгресса, люди состоятельные и по большей части крупные землевладельцы, требовали, чтобы Вашингтон защитил их поместья, однако не спешили выделять деньги на армию. В частных беседах генерала уподобляли древнеримскому полководцу Квинту Фабию Максиму, прозванному Кунктатором (Медлителем), но он не обращал на это внимания: «Они далеко и думают, что надо только сказать: „Вперед! Быстрей!“ — и всё само сделается». А ведь его собственная армия, писал он 22 января Джеки Кастису, «сегодня здесь, а завтра ушла — без объяснения причин и даже не сказавшись». Любая случайность могла оказаться роковой: 8 января Вашингтон поблагодарил пенсильванский Совет безопасности, известивший его о грядущем солнечном затмении; непредупрежденные солдаты могли бы истолковать его как дурной «знак свыше».

Опасность грозила и со стороны местного населения, не всегда лояльного к патриотам. Главнокомандующий издал приказ, по которому обыватели, принесшие клятву верности англичанам, теперь должны были присягнуть Соединенным Штатам. Отказавшиеся это сделать были вольны перейти на сторону врага, забрав с собой пожитки, какие могли унести, но только сами, без семей. Это был сильный ход — Вашингтон прекрасно знал, что значит семья для доброго человека.

Он устроил свою ставку в бывшей таверне и жил там скудно и просто. Вашингтон, страшно соскучившийся по Марте, давно не получал вестей из дому. «Мои родные регулярно посылают мне с почтой одно-два письма, но доходят они крайне нерегулярно, что лишает меня утешения узнавать новости о домашних делах», — писал он Роберту Моррису 13 января. Но Марта, конечно, не могла приехать к нему в такую погоду; надо было подождать до весны.

Да и не место ей здесь. В лагере вновь началась эпидемия оспы; в госпитале четыре-пять больных умирали на одной и той же подстилке, прежде чем ее меняли. Встревоженный Вашингтон просил доктора Уильяма Шиппена прививать от оспы всех рекрутов, следующих в армию через Филадельфию.

Той зимой Вашингтон достиг значительных успехов в организации шпионской сети под своим личным руководством. Главная цель — Нью-Йорк; вскоре город был наводнен информаторами, смешавшимися с местными тори и выдававшими себя за людей, лояльных англичанам. Шпионам платили золотом, выжатым из Конгресса; драгоценные мешочки Вашингтон держал в своих вещах и берег как зеницу ока. Тактика применялась самая разная, включая дезинформацию и двойных агентов. Для передачи сведений они использовали книги — прятали донесения в их корешках, а с 1779 года писали их на полях или между строк обычных писем невидимыми чернилами, изобретенными врачом и химиком Джеймсом Джеймсом. Один из них однажды был пойман американцами как английский шпион. Вашингтон вовремя об этом узнал, и ценному агенту организовали побег. Другого шпиона, настоящего, пригласили на обед, и как бы случайно на глаза ему попались «секретные» бумаги, в которых численность Континентальной армии была сильно завышена. Уличенных английских лазутчиков отправляли исповедоваться к капеллану артиллеристов Александру Мак Уортеру, который должен был вызнать у них как можно больше, предлагая облегчить душу перед повешением.