Туре Гамсун - Спустя вечность

Тогда Гуггенхайм от моего имени продиктовал секретарю письмо, содержания которого я сейчас точно не помню, но убедительный тон которого заставил Лангена уступить. Речь шла о романе «Женщины у колодца», продававшемся хуже других книг, но работу я все-таки получил, и отец был доволен результатом.

Гуггенхайм был женат на красивой блондинке. Вместе с Максом, Ренатой и Герд Хёст, которая в это время снималась в Берлине, мы иногда ходили вместе в норвежский клуб и часто в гости к Гуггенхайму, где Герд, ставшая позже ученым профессором, обыгрывала меня в пинг-понг. Это были самые приятные воспоминания о Берлине!

После войны я получил несколько милых писем от Гуггенхайма. Теперь он был главой киноагенства в Голливуде и писал, что рад за Макса, достигшего желанной цели. Но не преминул поздравить меня с вступлением Норвегии в Атлантический пакт! Очевидно, он стал настоящим американцем.

Макс связывал многих норвежских писателей с немецкими издательствами. В этих случаях кое-что перепадало и мне. Благодаря настойчивым рекомендациям Макса, который действовал очень энергично, мне поручили сделать иллюстрации к сочинениям Фалькбергета {104} 104 Фалькбергет Юхан (1879–1967) — норвежский писатель, автор романов о рабочем классе. и Дууна, а кроме того, к мемуарам Вильденвея «Пегас и мир».

Вальтер Канерт, который руководил издательством «Гербиг Ферлаг», был моложе меня, это был симпатичный человек, мы с ним часто встречались. Кроме Феликса Гуггенхайма особенно благоволил Максу Пауль фон Берген, аристократ среди немецких издателей, джентльмен старой школы.

Он возглавлял Университетское издательство и тайно подкармливал Макса Тау. Впрочем, не он один — Макс работал так или иначе всюду, где издавались книги.

Иногда я имел честь быть гостем семейства фон Бергена вместе с Ренатой и Максом. Хозяйка дома была еврейка, темноволосая, живая дама, она держала фотоателье. Не думаю, чтобы ее особенно интересовала коммерческая сторона дела. Моих фотографий, сделанных ею, я так и не увидел. Может, у нее были свои намерения относительно их, кто знает.

Пауль фон Берген был высокий, худой, бледный, с тонкими чертами лица. Когда мы с ним познакомились, ему было лет пятьдесят или шестьдесят. Из-за того что он женился на «неарийской» женщине, у них обоих могли возникнуть неприятности. Поэтому он взял к себе в издательство подкрепление — доктора Ганса Отто Майера, офицера СС, но не фанатика. У Майера было чувство юмора, свойство, которое в те непростые дни могло весьма пригодиться даже при наличии самых оголтелых бюрократов в рейхсшрифттумкамере. Ганс Отто Майер был партайгеноссе . Даже если он не погиб во время войны, в чем я не уверен, у него, безусловно, были трудности, связанные с его эсэсовским прошлым. Наступившее потом время не считалось с судьбами людей, иногда эти судьбы были горькие, иногда — глубоко трагичные.

У Макса и Ренаты был близкий друг, издатель Ганс фон Гуго. Я хорошо его помню, потому что во время войны мы ненадолго оказались вместе в Норвегии, и он тоже стоит особняком в моих воспоминаниях в связи с его смертью после попытки нападения на Гитлера. Я узнал об этом уже постфактум. Смуглый, тщедушный, с большими выразительными глазами. Макс и его заинтересовал норвежскими писателями, в том числе Вильденвеем. И хотя в дружеском кругу Макса звали Магом, пробить норвежскую поэзию в немецком издательстве было не так-то просто. Впрочем, на первых порах разговор шел о переводе на немецкий язык изящной автобиографии Вильденвея «Пегас и мир».

Летом 1940 года Ганс фон Гуго приехал в Норвегию, чтобы встретиться с Вильденвеем. Макс тогда еще не был лично знаком с поэтом и попросил взять его к Вильденвею, на что я, конечно, с радостью согласился. Я не видел Вильденвея и его жену после его последнего турне, в котором он очень успешно выступал со своими стихами. За это время началась война, и Норвегия была оккупирована.

Мы поехали на поезде в Ларвик. Напротив нас в купе сидел светловолосый молодой человек, он пристально изучал нас и был явно не доволен тем, что видел и слышал. Мы, не обращая на него внимание, продолжали невозмутимо беседовать по-немецки.

Неожиданно молодой человек наклонился ко мне и спросил:

— Do you speak English? [34] Вы говорите по-английски? (англ.).

Я ответил, что говорю, и ждал продолжения разговора. Но он больше ничего не сказал, только по-прежнему сердито наблюдал за нами.

Так прошло около часа. Потом он достал газету и показал нам портрет боксера Хенри Тиллера, — между прочим, я был свидетелем, как тот выиграл серебро на Олимпийских играх в Берлине в 1936 году.

— А вот он норвежец!

Я миролюбиво кивнул. Макс и фон Хуго сидели, не совсем понимая, что происходит. Но еще до Ларвика, откуда мы должны были на такси доехать до дома Вильденвея, молодой человек вдруг сменил гнев на милость. Он громко произнес:

— A-а, извините!

Сердито сощуренные глаза стали круглыми и выражали раскаяние.

— Теперь я понимаю! — Он протянул нам руку.

Мы тоже все поняли. Макс приехал в страну, где быть евреем не считалось грехом, но приходилось объяснять почему он, к сожалению, вынужден говорить по-немецки…

Макс познакомил меня со многими своими друзьями. У меня даже возникло ощущение, что для него это было важно. Мы с ним посетили много частных домов, и немецких и еврейских. Всюду нас радушно принимали, угощая то кофе, то обедом. Бедности я в этой среде нигде не видел, однако заметил, что в еврейских семьях царит атмосфера предотъездной тревоги, правда, об эмиграции говорили редко. Все вели себя осторожно и сдержанно.

Политические взгляды моего отца в отношении Германии были известны всем. О них тоже никогда не упоминалось, но подспудно это присутствовало во всех разговорах и спорах. Хотя от меня никогда не требовали, чтобы я осудил его поведение. У меня создалось впечатление — и, безусловно, оно было верное, — что мне не следует говорить или делать что-либо, что можно принять за антисемитизм. Мне было выгодно иметь друзей в обоих лагерях.

1937 год в Берлине, вместивший в себя столько плохого и хорошего, навсегда врезался в мою память. Оппозиционно настроенным людям становилось все труднее. Многие из них угодили под колеса системы. Хорошо это время было лишь тем, что подтверждало истинность дружбы, часто выдержавшей испытания, и мне лично дало ценные знания о режиме, который интересовал меня по многим причинам. Эффективность системы, всеобщая занятость, национальный подъем и оптимизм, характерный для большинства, — это непреложные факты. И если бы я не попал в среду с противоположными взглядами, то вряд ли обнаружил бы оборотную сторону медали.