Генри Мортон Стенли - В дебрях Африки

В час пополудни мы тронулись в обратный путь к Нгуэце, которая отстояла от нас за 50 км. Со мной пошло шестьдесят пять мужчин и мальчиков и двенадцать женщин. Мы шли до наступления ночи; потом группами или поодиночке бросились на землю и легли спать – тихо, печально, каждый наедине со своими мыслями. Напрасно я старался уснуть: сон – «целитель уязвленных сердец» – не приходил ко мне. Мысли, воспоминания толпились в смущенном мозгу; в темноте чудились образы умирающих людей; страх за близкое будущее окрашивал все порождения моей фантазии в самые мрачные цвета. Притом я не мог забыть тех еле живых людей, неподвижные тела которых мы оставили лежащими в лагере вдоль дороги, когда выступали сегодня.

Неба не было видно, и потому я не мог искать утешения в созерцании мерцающих звезд. Бедные, наболевшие сердца окружавших меня спутников могли издавать лишь глухие стенания. Огня мы не зажигали, потому что варить было нечего. Невыразимая тоска сжимала мне сердце. На черном фоне непроглядной тьмы рисовались мне те странные фигуры, которые возникают под влиянием лихорадочного бреда, дразня и пугая одинокого человека и мелькая перед ним то бледно-воздушными, то огненными чертами. В душном воздухе носился какой-то шелест и шепот, намекавший на темные могилы, на гробовых червей и на вечное забвение, а сатана нашептывал, что лучше скорее покончить с жизнью, чем так мучиться неотвязными мыслями. Ветер повторял в вышине нависших над нами черных древесных шатров: пропал! пропал! пропал! Напрасны все труды, и тщетно твое горе; впереди безотрадные дни: твои смелые, добрые товарищи при последнем издыхании, один за другим поражаются смертью, они будут гнить, истлевать, а ты один останешься, один!

Под утро я немного уснул и проснулся только тогда, когда тьма рассеялась, и в сероватом сумраке я мог различить неподвижные фигуры спящих товарищей.

– Вставайте, ребята, вставайте! Идем за бананами, скорее! Сегодня, Бог даст, добудем бананов!

Я говорил так, чтобы ободрить мою унылую команду. Через несколько минут все поднялись с жесткого земляного ложа и поплелись вереницей вдоль тропинки, при неясном свете тусклого лесного утра. Одни прихрамывали от разболевшихся язв, другие едва тащились из-за одолевших их нарывов, третьи просто от слабости еле передвигали ноги Мы уже начинали согреваться от ходьбы, как вдруг я расслышал впереди голоса. Малютка Сабури держал мое ружье наготове, внимательно наблюдая за каждым движением моей руки, а я между тем увидел громадную кучу зеленых плодов, возвышающуюся из-за вершин широколиственных фриний, которые заграждали нам один из поворотов тропинки. Больше инстинктом, нежели сознательно, я догадался, что это должны быть наши фуражиры, идущие обратно из Нгуэцы, и в одно мгновение вся толпа моих хворых, изнуренных и стонущих сподвижников позабыла свои печали и страдания и как один человек воскликнула: «Слава Богу!»

Стоило взглянуть на передовых людей фуражирского отряда, чтобы догадаться, чем занималось все время это безголовое стадо. В эту минуту, впрочем, мне было не до выговоров: мы поспешили развести огонь, усесться вокруг него, напечь некоторое количество плодов, подкрепить ими свои силы и пуститься в обратный путь. Через час мы уже стремились обратно в голодный лагерь, куда пришли в 2 часа 30 минут пополудни и были встречены так, как могут умирающие от голода встретить тех, кто протягивает им руку помощи.

Во весь остальной вечер занзибарцы и маньемы, суданцы и мади, старые и малые махнули рукой на прошедшие невзгоды, веселились и клялись, что на будущее время станут запасливее и бережливее. Но я знаю, что это только до первого случая.

17 декабря мы пришли к реке Ихури, 18-го переправились через нее вброд и затем пошли лесом, прорубая себе путь сквозь кусты и подлесок, а под вечер 19 декабря прямо из лесной чащи вышли на расчистки и плантации форта Бодо, что донельзя изумило наших спутников.

20 декабря прорубили тропинку по заброшенным плантациям и через час работы очутились на известной нам дороге, по которой столько раз мы ходили дозором. Вскоре мы открыли, что на плантациях еще недавно кто-то был – по сторонам дороги грудами лежала шелуха от банановых плодов, – но не могли догадаться, кто этим занимался. Сначала мы думали, что вернулись на свои старые пепелища туземцы, потом предположили, что наше добро унаследовали пигмеи. Подойдя к началу широкой западной аллеи, служившей нам в форте стратегическим пунктом, на повороте в нее мы вдруг увидели караульных занзибарцев, которые не менее нас были изумлены такой внезапной встречей. Дружный залп из ружей огласил тихую окрестность, из форта раздались ответные выстрелы, и вскоре толпа людей, обезумевших от радости, выскочила нам навстречу, и впереди всех летел добрейший друг наш доктор Пэрк, который с сияющим лицом объявил, что «в форте Бодо все обстоит благополучно».

Я шел к форту по западной аллее с сердцем, преисполненным благодарности и веселья, а люди вокруг меня прыгали от радости, как собачонки, покуда доктор сообщал самые отрадные сведения. По обеим сторонам дороги расстилались поля великолепной кукурузы, и все посевы обещали обильную жатву. Повсюду порядок, довольство; квадратные дворики обнесены прочным частоколом, дома чистенькие, улицы опрятные. Каждый из встречных мною людей – как чернокожих, так и белых – в добром здоровье и отличном виде, за исключением нескольких неизлечимых.

Нельсон совершенно поправился, все следы голодного лагеря окончательно исчезли, и к нему вполне возвратились и его мужественный вид, и воинственная осанка. А Стэрс, человек по преимуществу военный, был все тот же: исполнительный офицер, всегда готовый выполнить приказание.

В амбаре у Стэрса было наготовлено 24 000 початков кукурузы, на плантациях было много бананов, сладких бататов, бобов и порядочное количество табаку. В ближнем ручье водилось много рыбы (вроде сомов). Между офицерами и подчиненными установились наилучшие отношения. Не обходилось, впрочем, и без хлопот: стада слонов подступали к форту, туземцы по ночам воровали из склада табак, пигмеи, ободренные кротким и дружелюбным обращением гарнизона, приходили толпами разорять плантации. Но быстрота и твердость распоряжений Стэрса одинаково заставили и пигмеев, и туземцев, и занзибарцев уважать его и бояться. С товарищами же он во всем советовался, и все у них решалось сообща.

Еще в конце июля здесь ожидали с озера Альберта-Ньянца Моунтенея Джефсона, который должен был прийти на помощь гарнизону, чтобы перенести наши вьюки к озеру. Но дни проходили за днями, а о Джефсоне не было ни слуху ни духу.

Мы недоумевали, что сталось с нашим энергичным Джефсоном, этим деятельным человеком, которого люди прозвали Бубурика, за то, что он вечно и неудержимо рвался вперед. Чтобы удержать его на месте, нужно было стечение довольно сильных причин, даже и в том случае, если бы паша счел для себя излишним предпринять визит в форт Бодо.